Ленин гриб

Апрельский день выдался солнечным, ветреным и жарким: Лена щурилась от солнца и то и дело терла глаза, куда беспощадный ветер задувал пыль из песка и реагентов для таяния снега. Спасаясь от очередного порыва, Лена шмыгнула в магазин готовой еды «Лавка здоровья», где относительно недорого (но уже и не дешево) можно было купить контейнеры со сносным по качеству супчиком, вторым и салатом, тут же погреть и съесть за неудобными столиками в углу…

Лена наскоро поела, даже не протерев руки антисептиком, и страшно захотела пить. На кассе по акции продавался энергетик и комбуча. Энергетики Лена не пила - у нее от кофе-то сердце начинало выпрыгивать из горла, взяла комбучу…

С первым же глотком Лена ощутила знакомый вкус. Вкус детства, и не просто детства, а той его части, которая была накрепко связана с бабушкой. Только когда баночка закончилась, до Лены доехало: это чайный гриб. Такой был у бабы Лили - просто тогда это называлось иначе, да и выглядело тоже — тогда-то это была медуза в трехлитровой банке со спитым чаем, а не модная алюминиевая баночка с шипучкой внутри.

Бабушка не разрешала выливать остатки из чашек - «кто ваши слюни захочет пить!», но и свежий чай специально для гриба бабуля, конечно, не заваривала: заливала кипятком оставшуюся заварку, добавляла туда сахар и — в банку.

Весь день Лена вспоминала бабушку, ее темноватую тесную душную квартиру в хрущевке на четвертом этаже, пылинки в луче, шкатулку с пуговицами, уголок с иконами в пластиковых рамках, сухоцветы в уродливой керамической вазе, подъезд, пропахший борщом и беломором... И чайный гриб.

Прошла неделя, за ней еще одна, воспоминания то и дело вставали перед глазами, Лена несколько раз звонила матери, пытаясь вспомнить то одно, то другое, даже съездила на кладбище. Под быстро потерявшей вид и ставшей невзрачно-обшарпанной полированной черной плитой лежала умершая пять лет назад бабушка, вокруг пели птицы, кладбище напоминало парк, сквозь решето листьев приветливо светило уже по-летнему жаркое солнце.

Мысль взять где-нибудь чайный гриб стала логичным продолжением ностальгической череды переживаний. «А что? — милый питомец, ест сахарок, газирует кисленький чай…» Лена списалась с самой нежадной женщиной авито, предлагавшей гриб бесплатно - «в добрые руки».

Так она и оказалась на другом краю города на улице Линейная вторая. Мир дурацких названий всегда бесил Лену. «Как можно называть улицу Линейная, да ещё и во второй раз, когда в городе нет улицы Врубеля или Пирогова? Пастера или Пастернака?» — так она думала, обходя лужи на тротуаре раздолбанной улицы Линейная вторая.

Лену бесило и ее личное название. А именно — ее фамилия: Сморчкова. Елена Дмитриевна звучало хорошо, почти аристократично. Но Сморчкова! Мать Лены фамилию мужа не брала, оставаясь Василисой Васильевной Васильевой, а Лену утешала: «…вот выйдешь замуж — сменишь фамилию!» Отца Лена почти не помнила — он погиб в Афганистане, когда ей было два. По большому счету, кроме фамилии от него у Лены ничего и не осталось.

Алевтина Петровна, женщина отдававшая гриб в «добрые руки», оказалась дородной дамой непонятного возраста — огромный торс-волнорез с колышущимися грудями — каждая с добрый арбуз, начес из окрашенных в вороное крыло волос, как у Элвиса, толстые руки с пальцами-сосисками, унизанными серебряными кольцами, маленькие черные глазки на массивном лоснящемся лице, тонкие губки, накрашенные помадой цвета «радиоактивная морковь», махровые тапочки сорок пятого размера и пестрый балахон с санскритским знаком Оум на животе.

В коридоре Алевтины Петровны густо пахло индийскими благовониями, духами Настоящая персидская сирень и уксусом. Алевтина протянула Банку с грибом Лене и тут же затараторила: «ой! вы такая маленькая!..., как понесете?..., вы далеко поедете?..., давайте я отолью - а вы приедете, сразу залейте чаем!..., я-то пью кислющий!..., завариваю чайную ложку заварки на литр крутого кипятку, туда две ложки столовые сахару и остывать, потом процедить — ни сахар, ни чаинки не должны попадать!..., ну, сами в интернете почитаете, как мыть, как что…» — и унеслась, топоча, куда-то — видимо, на кухню — отливать, чтобы Лена не тащила тяжелую банку.

А перед выходом она сгребла Лену в странные объятия: «…ой, милочка, дайте-ка я вас обниму, какая вы хорошая, чистенькая, беленькая, кудрявенькая - ну, натурально козочка…» и как бы незаметно быстро шепнула на ухо горячим шепотом: «Не верьте ничему, что он про меня рассказывать будет!» После этого Лена с банкой в пакете была выставлена за дверь, которая тут же и закрылась на все замки.

Пошел дождь. Лена с банкой в пакете брела по пузырящимся лужам, уже не пытаясь их обходить — кеды всё равно уже пропитались водой полностью. Когда Лена зашла к себе домой, она была промокшей до нитки, озябшей, уставшей, за окнами было совсем темно, вспышки молний превращали старые ясени за окном в неведомых чудищ.

…

Гриб решил с самого начала вести себя тихо и осмотреться. Понять: кто теперь его хозяйка и стоит ли с ней общаться. Он был благодарен ей, что она приехала за ним тогда — старая ведьма вылила бы его в унитаз, не явись спасительница, козочка-Лена, за ним в тот ужасный вечер. С Алевтиной было с самого начала опасно: люди с диагнозами, да ещё и уверовавшие в высшие силы неместного происхождения — а Алевтина подалась в индуизм — всегда такие: то сама доброта, то «убью, сука!», к тому же она реально засыпала две ложки сахара раз в неделю, а то и в две, что, конечно, было очень скудно. Сама-то жрала сладкое центнерами. И молилась синему Кришне о похудении, мастурбируя лингамом, чтобы придать молитве дополнительной энергии доходчивости.

И гриб стоял в банке молча.

Примерно через неделю Лена привела домой Вову. Вова был не красавец, но вполне привлекательный мужик: высокий, широкоплечий, в костюме с галстуком, каштановые с проседью волнистые волосы до плеч, пронзительные голубые глаза, аристократичные руки с красивыми длинными пальцами пианиста (или гениального скрипача?), сексуальный баритон, трехдневная небритость (под ней Вова скрывал неразвитый подбородок, делавший его в целом красивое лицо немного детским и совсем не мужественным). Фигуру, с намеком на атлетическое прошлое портила сильная сутулость, свойственная многим высоким людям, и наметившийся животик. Трудился Вова руководителем отдела программных разработок в одной из айти компаний, появившихся на базе местного оборонного предприятия ещё в девяностых.

Но Лену возбуждала не перспективность и даже не физическая сторона отношений с новым мужчиной. У Владимира Георгиевича была безумно красивая фамилия — Урбанский. Лена не могла поверить своему счастью: из Лены Сморчковой она могла, впрочем, зачем мелочиться?! — должна была!! — превратиться в Елену Урбанскую. Потому что «это — судьба».

«Фу! Чем это так воняет?» — спросил Вова, включая свет на кухне. «А! Точно, чайный гриб! Ой, я забыла налить ему чай…» — и Лена сунула нос в банку — «ооо! уксусом прям пахнет. Ну, не воняет же… сейчас налью чаю…» Вова меланхолично откупорил вино и принялся нарезать колбаску и сыр, Лена хлопотала - делала чай, доставала бокалы, декантер (которые она специально для Вовы и купила - Вова оказался любителем хорошего вина; сама Лена могла преспокойно пить полусладкое из рюмок, доставшихся ещё от бабушки, или и вовсе Кагор из чайной кружки за просмотром сериала на английском, который она уже второй десяток лет пыталась выучить).

Это был третий визит Вовы к Лене. И первый результативный. Наконец-то уже случился секс. Лене было двадцать девять, а Вове тридцать пять. Но какие-то староверские предрассудки не позволили Лене перейти к плотским утехам сразу же: «приличная девушка не даёт на первом свидании!» — стучало в голове у Лены, когда она, выпроводив эрегированного Владимира на такси, почувствовала, что, возможно, второго свидания и не случится. Но оно случилось — более того, это был поход в довольно дорогой ресторан. В этот раз Вова был куда галантнее: лишь вежливо приобнимал свою даму, под кофточку руками не лез, как бы давая понять, что Лена сама должна решить, что и когда. Лена воспряла духом.

Соитие было вроде и неплохим, но каким-то нелепо-холодным. Вроде бы все было формально хорошо: сменялись позы, оба порнографично стонали, Лена в какой-то момент заметила, что стерла одну коленку до крови о краешек икеевского ковра… Но напряжение сохранялось - Лена не то, что не кончила, она толком и не возбудилась… А самое ужасное было то, что в самый ответственный момент Владимиру вздумалось «грязно ругаться» — называть Лену сучкой, требовать от нее «трахни меня!» и прочее такое. Его предыдущую партнершу такое заводило. И ту, что была до — вроде тоже… (Жену — неее. Ну, у Вовы было четкое разделение: семья и секс, непересекающиеся истории. И потому с женой он вообще ничего «такого» не делал.) И он простодушно решил, что «всем бабам нравится, когда их называют грязными сучками».

После не самого выразительного в ее жизни интима Лена наконец уже расслабилась и приятно уснула на плече у Вовы. Но проспать с ним до утра не вышло: мужчина всхрапнул, но вскоре проснулся, высвободился из объятий мягкой разомлевшей любовницы и умчал на такси, мотивировав свой побег необходимостью надеть свежую рубашку и галстук — завтра ж на работу. Но Лена не обиделась. «У всех свои заебы» — подумала ученая жизнью Лена — «и работа - далеко не худший…»

Грибу в целом нравилось находиться в компании пританцовывающей веселой женщины, но источник радости не казался ему надежным. А кроме того за таким воодушевлением часто бывало разочарование. Ну, у людей.

По своим каналам гриб быстро узнал, что у Вовы таких Лен целых три: подруга бывшей жены, из-за которой жена собственно и стала бывшей, секретарь начальника службы безопасности, которую Владимир обхаживал из корыстных побуждений — правила этой самой безопасности и коммерческую тайну он считал уделом простых смертных, а он — один из «отцов-основателей» — не мог стерпеть необходимость предъявлять портфель для досмотра тупым охранникам и тому подобное. Лена-секретарь снимала эту и многие другие проблемы. И вот ещё одна Лена.

Никаких практических целей от этих отношений у Владимира не намечалось. Да и огня в чреслах, как от даже мимолетной мысли об экс-подруге экс-жены, не наблюдалось. Ох, Лена — крутобедрая, нежная, добрая, непрактичная и до смешного глупая (но в этом был даже свой шарм)… А вот эта Лена. Дурацкий пьяный спор на корпоративе в честь дня рождения компании: «…ой, ну какие наши годы, Пал Палыч,… я здесь любую выебу…ткни пальцем в первую попавшуюся. да вот хоть бы и её…» Вова плохо помнил, что стояло на кону, но выиграть спор было делом чести. Должна была быть легкой добычей: никому не нужная просто-Лена. И отказала. А главное — ему. нет, не так: Ему. или даже ЕМУ.

Оказалось, что Вова проспорил верховному своего «крокодила» — чучело каймана, которое он когда-то привез из первой своей заграничной поездки. На обратном пути он аж протрезвел на паспортном контроле, когда подумал, что могут оштрафовать или даже дать реальный срок за контрабанду каких-нибудь редких вымирающих видов. Но сушеный кайман благополучно пересек границу и мирно лежал в чемодане с пляжными тапками, трусами и гавайскими рубашками, а ныне стоял на шкафу и пылился уже не первый десяток лет никому не интересный. Однако в момент расставания он вдруг стал чертовски дорог Урбанскому… В отместку несговорчивой Лене он переименовал ее в телефоне. Теперь вместо Лены Сморчковой она стала называться Лена Крокодил.

Трахнуть Крокодила стало нестерпимо важным для Владимира Георгиевича Урбанского.

Лена всю неделю писала Вове длинные поэтические признания — потом, конечно, стирала, перед отправкой сокращая до «Я уже скучаю!». И всю неделю получала в ответ безэмоциональные пресные смайлики. Которые она расшифровывала так: «он тоже стесняется быть многословным романтиком — сокращает до минимума». Но настроение всё равно было солнечным и радужным. В четверг Лена даже зашла в магазин свадебных платьев, что был как раз по дороге с работы домой, ну, не совсем — надо было несколько кварталов вбок отшагать, но это ничего… И вообще, почему бы женщине не зайти в магазин платьев? Да, свадебных, и что?;)

Платья Лене не понравились: одни были слишком уж традиционными — пышными и белоснежными, другие — чересчур авангардными: мини, непонятная сборка на груди, ещё и на одно плечо, а это — без бюстгальтера… Цветные платья не впечатлили совсем. Кружево это ещё вездесущее — «с ресничками», придававшее всем платьям какую-то цыганскую вычурную неряшливость. И только одно, жемчужно-серое, с жестким корсетом и бретельками со стразами, без подъюбников и шлейфа — элегантное, почти строгое, прямо-таки «классически-шикарное», как в старых голливудских фильмах, Лене приглянулось. Единственное, что в нем было плохо — это цена. «Можно купить норковую шубу, а если в комиссионке - так даже и парочку» — подумала Лена. И примерять не стала.

На выходных Владимир улетел в Анталью — «на стратегическую сессию планирования». Лена приняла эту важную информацию к сведению. Но, неожиданно для себя, вдруг загрустила. Красивая фамилия в паспорте начала таять в воображении Лены, как и вся эта придуманная ею хрупкая мечта о призрачном «женском счастье». Погода снова испортилась — заморосил мерзкий паскудный дождик, подул пронизывающий холодный ветер, даже днем было как-то темно. И к этому всему у Лены случилось убойное посткоитальное комбо: молочница и цистит.

Как назло Лене стали попадаться противные статьи в интернете про штамм неизлечимой американской гонореи («…а ведь Вова был в штатах год назад…»), про то, что частные клиники должны докладывать в полицию по до сих пор не отмененному закону ещё советских времен о гражданах, заболевших ЗППП, и тому подобное. И прочие странные и пугающие вещи — например, что презервативы пропускают ВИЧ: поры в латексе больше размеров вируса… (Лене некому было сказать, что вирус сам никуда в эти поры сбежать не может, а вот клетки-носители через поры не пролезут. А гриб молчал).

К вечеру субботы Лена окончательно расклеилась. Ничего не хотелось и не моглось. Начатая в приступе желания делом заглушить тревогу уборка привела лишь к тому, что содержимое шкафов оказалось на полу. И срач усугубился.

К гинекологу или в лабораторию, где делают анализы мазков из разных мест, Лена за этот день так и не сходила, зато дошла до ближайшего алкомаркета, где купила бутылку полусладкого красного вина и ведерко шоколадного мороженого.

Пока стояла в очереди, Лена смотрела на милую пару седых совсем, сгорбленных, но весьма благообразных при том чистеньких опрятных старика со старухой. Они стояли у стеллажа с соками и воодушевленно выбирали:

— Яблоко-виноград мы брали, нектар мандарина брали, гранатовый брали, а вот мультифрукт этой фирмы еще ни разу…
— Нет, мультифрукт — всегда пойло из остатков, не будем. Возьмем вишневый…

Лену тронула эта милая сцена выбора сока: «Старенькие такие, а ведь находят радости в жизни, соки пьют — о здоровье заботятся…» На кассе старики попросили Лену пропустить их перед собой — она согласилась. Старики отбивали пачку сока и бутылку водки.

Вечером она смотрела «Секс в большом городе», пила винишко, ела мороженое, изредка проверяла, нет ли сообщений от мужчины с фамилией мечты. Но сообщений не было, а ее оставались непрочитанными.

Так Лена и легла спать, точнее завалилась, прямо рядом с ноутбуком. Проснулась от того, что затекла шея, хотелось писать и дико чесалось в промежности. Лена встала и поняла, что она довольно сильно напилась — комната вращалась, пол под ногами куда-то плыл, во рту был неприятный кислый вкус. Лена подмылась, но зуд не прекратился. «Намажу тем кремом от молочницы, что покупала тогда…» — у Лены в холодильнике действительно уже пару лет лежал на полочке с другими лекарствами ставший липким со временем тюбик Клотримазола.

Но дрожащей рукой пьяная Лена взяла не его. А соседний — с Финалгоном. Трезвая она бы поняла это даже по тактильным ощущениям: этот тюбик не был липким, он был почти новым — Лена купила его, когда жутко потянула спину, решив тряхнуть стариной и поиграть в баскетбол за команду родного «Факториала» в микро-чемпионате среди айтишниц города.

Спустя пару минут Лена резко протрезвела. Это было горячо. Так ей никогда ещё и нигде не щипало. Сравнить ощущения можно было только с символическими абстрактными образами — типа: сунуть пылающий факел себе в вагину. Мытье водой не особенно помогло, и Лена даже подумывала вызвать скорую: умереть от болевого шока ей не хотелось. «Когда узнают, от чего, все будут ржать.» — ей самой на секунду сделалось смешно, когда она представила себя в гробу с перекошенным лицом среди толпы катающихся со смеху сослуживцев, но жжение не прекращалось… Лена взвыла и горячие крупные слезы покатились из глаз.

Вдруг в голове появилась четкая инструкция: «под раковиной на кухне стоит пачка соды - возьми ее и пальцем сунь прямо ТУДА.» Не задаваясь лишними в этой не щекотливой, но жгучей в своей остроте ситуации вопросами, Лена исполнила все в точности. И ей полегчало. Жжение ослабло. Вскоре Лена снова спала.

До утра Лена спала беспокойным сном — ей снились липкие мутные сны, в которых она ходила голая по сюрреалистической версии родной конторы, все в нее тыкали пальцем и смеялись, а больше всех смеялся Вова.

Наутро от него и впрямь пришла стайка коротких, но весьма недвусмысленных и даже по-своему ласковых сообщений: «Я думал про тебя», «А ты?», «Привезти тебе духи из дьютика?»…

Лена, успев коротко прикинуть, что она к следующим выходным уже точно поправит здоровье во всех нужных местах, кинулась было писать ответ, что, да, думала, да, привезти… Но тут в голове снова появилась невербальная, но от этого не менее понятная увесистая рекомендация: «Не пиши ничего.»

Лена оцепенела от неожиданности и отложила телефон. «Это похмелье такое?»

«Нет. Лена. Это я, гриб. Чаю завари — и себе и мне. И сахар у тебя кончается.» — теперь уже сообщение было в словах.

За чаем гриб объяснил Лене, что чайный гриб представляет из себя колонию разных микроорганизмов. Но Мыслящей единицей в нем является именно гриб. И что не всякий чайный или любой другой гриб становится Мыслящей единицей, а лишь тот, который долго сохраняется в своей физической оболочке — попросту «долго живет». Ленин гриб жил долго: с его слов он помнил Чингизхана, ну, ладно — не Чингизхана, но одного из его ближайших военначальников.

Рассказал он коротенько и про то, как грибы миллионы лет наблюдают за происходящим на планете, представляя из себя цивилизацию разума без технологий. А людишки — временная тема. Но приятная: своих сложных эмоций у грибов нет, а вот человеческие они вполне способны воспринимать.

Общение с людьми у грибов считалось дурным тоном. Однако многие (почти все) грибы нет-нет, да общались.

— Наша официальная идеология, если ее можно так назвать, предполагает отсутствие личного, как такового. Мы — сеть, мировой разум, мы все переплетены и взаимосвязаны. Мы можем передавать мысли от гриба к грибу телепатически на любое расстояние… Но ты ведь понимаешь, что личное, разумеется, есть. Оно особенно остро ощущается в момент близости смерти. Все вроде понимают, что мы были, есть и будем, что продолжимся в спорах, или ещё как, но… Жить, Лена, хочется. И мыслить. Самостоятельно, а не в качестве воспринимающей частицы великого мирового.
— А секс? Секс у вас есть?
— Ай да женщина! Если бы я мог смеяться, то смеялся бы. Но я не могу. Секс есть у вас, у мартышек. А у нас… У нас есть половое размножение, деликатное и неспешное, мы даже можем соединять клетки мицелия, нежно соприкоснувшись нитями… без этих ваших тычков и излияний. Грибов много — мы разные. Например, грибы рода Candida, те самые, что вчера вызвали зуд у тебя в вагине, половым способом размножаться не могут. Они бесполые. Но вот если бы у них был такой секс, как у тебя последний раз, они бы, наверное…
— Откуда ты знаешь?
— От верблюда, Лена. Я чувствую твои эмоции и читаю мысли. Я знаю все, что здесь было. К сожалению, я не могу на расстоянии читать мысли людей или передавать людям свои. Но вблизи — легко.
— Вы, наверное, презираете нас, людей…
— Что ты! Вы, людишки — молодцы: вы придумали язык. А мы дали вам письменность… Наша сила и слабость — отсутствие материальных носителей. Мы помним. И рассказываем друг-другу, что знаем. И снова помним. А вы записываете. И теперь мы помним гораздо больше…
— Нифига себе! Так ты умеешь читать?
— Да. Я умею все то, что умеют другие грибы. И знаю тоже. Ну почти. За исключением личного… Личным можно не делиться. Хотя все делятся — потом, перед смертью…
— Хочешь, я тебе книжку дам…
— И страницы перелистывать будешь? Да ладно, я шучу. Мы не видим. Вернее, не так… Мы видим вашими глазами. Мы чувствуем ваши страсти, ваше влечение, понимаем вас… У нас нет органов чувств. Но мы можем ощущать через ваши…
— Не подумала.
— А мы уже много раз думали. Некоторые людишки еще и не такое для нас переворачивают. Особенно лабораторные товарищи стараются. Весело их водить за нос: они там упахиваются для нас, а мы показываем фокусы. Они стараются ещё больше, а потом мы вдруг замолкаем. И они начинают сомневаться: а было ли? Не показалось ли? Некоторые с ума сходят, ну, потом…
— А про Вову… Ты же читал его мысли… Расскажи, а!?
— Читал. Там неинтересно. Вова твой — черствый практичный человек. Функция и амбиции, за которыми ничего нет. У тебя и то интереснее. Ты искренняя. А Вова не очень. Он сам не знает, чего хочет. И тебе он не нужен, но я могу помочь тебе его бросить. И заменить на гораздо более интересный вариант. И платье будет даже. Фамилия вот похуже… Но тебе скоро эта тема станет неинтересна.
— В смысле?
— Ты не пострадаешь, даже приобретешь.

Так в жизни Лены случился тот самый переломный момент. В сказках в этом месте появляется фея-крестная или волшебная лампа с джинном. А у Лены появился говорящий всезнающий гриб.

Уже через неделю Лена впервые в жизни занимала свой личный кабинет, а не сидела за тесным столом в шумном и неуютном большом зале с менеджерами, где каждая собака могла заглянуть тебе через плечо в монитор (и написать докладную записку, что ты ходишь по бабским сайтам, вроде «Женщина РФ», а не работаешь — по идее, об этом могли сообщить сисадмины, но они не следили за Леной: она не вела секс-переписку на рабочем месте, не писала гадостей про начальство в соцсетях, не ходила по сайтам с вакансиями — хуже всего было то, что Лена честно работала большую часть времени.)

В честь новой должности Лена купила действительно хорошего вина и заказала пиццу. Отметить ей было с кем.

— О, пицца с плесенью!
— Это пицца с сыром с плесенью.
— Плесень — низшая форма, хуже только грибки у растений, животных и людей. Эти не бывают мыслящей формой. Но зато… Если тайну знает плесень — тайну знает и свинья.
— То есть ты в курсе всего, что происходит в ванных и бассейнах?
— Я в курсе всего, что происходит.
— Что делает Вова? Сейчас?
— Трахает Лену. Подругу бывшей жены, женщину своей мечты, из-за которой и развелся, но…
— Фу. Хватит, не хочу знать... Она красивая?… красивее меня?
— Как посмотреть. Объективно — нет. Пусть тебя это утешит: она толстовата. Комплексует по этому поводу с юных лет. По сравнению с тобой она прям жирная. Но некоторым такое даже нравится — у неё большая грудь, на ней мягко лежать... И ещё она тупая. Так считает даже твой Урбанский. Но это тоже, знаешь, некоторым мужчинам нравится — как небольшой рост у женщины: рядом с ней почти любой ощущает себя интеллектуальным гигантом.
— А есть на свете кто-то, кто бы мог быть счастливым со мной? Вот с такой. Без большой груди.
— А ты альтруистка. Полно таких. Ты нормальная, симпатичная, не старая, сама за квадрат свой платишь, без заебов. Лучше спроси: много ли тех, кто тебя бы мог осчастливить.
— Жги…
— Их тоже много. Но рядом есть только один. Ваш Палыч.
— Он старый.
— На десять лет старше Урбанского. Просто лысеть рано начал… Ну, и он руководитель. Вы его неадекватно воспринимаете. Он куда лучше твоего Вовы.
— А кто, кроме него?
— Коллега того Алишера Алексеевича, которому ты шепнула в аэропорту, чтобы тендер под вас составил, иначе все узнают про его гомосексуализм.
— А ещё?
— Михаил Сергеевич Килькин, осужденный за финансовые преступления, ныне отбывающий наказание в колонии номер… Не будь такой костной: он выйдет через год, с деньгами все в порядке, по женщинам соскучился, как зверь. Он, кстати, симпатичный. В твоем вкусе.
— То есть лучше Палыча никого нету.
— Есть, конечно, но они, как на подбор: китайцы, индусы и темнокожие. Ты втянешься, но это культурные дискоммуникации… Палыч ещё и не женат.
— Вот почему?
— Романтик. Не встретил свою мечту. Не смог влюбиться.
— Так ведь брак — это не обязательно про любовь…
— Ага, некоторые вон собирались замуж из-за фамилии.
— Вот зачем ты так! Это жестоко, между прочим. Начинаю понимать старую грымзу, которая тебя хотела вылить в унитаз.
— Прости. Но с фамилией — это прям очень мощно. К тому же у тебя фамилия зачетнейшая.
— У меня? Надо мной издевались всю школу. Ваня Бляхин как-то сморкнул на меня в столовой — и все смеялись. Даже классная. Сморчкова, мол, теперь и в самом деле со сморчком.
— Дураки, Лена, не должны тебя смущать. Особенно, дураки из прошлого. Бляхин умер год назад — повесился. А ты все вспоминаешь. А сморчки — это дивные грибы. Если грибы разделить на злых и добрых, то сморчки — добрейшие. Никогда ничего плохого не замечают. Родственники трюфелей, между прочим.
— И мы их едим…
— Это как раз не проблема: съедобные грибы мыслят микоризой, а плодовые тела — это то, что должно быть принесено в жертву во имя размножения. Тебе бы тоже не помешало размножиться.
— Часики тикают?
— Ох, это сложно объяснить. Но тебе тоже надо отправить споры в будущее — чисто для личного спокойствия и надежды. У нас, конечно, все иначе…
— Для спокойствия и надежды мне нужен счет в банке… Где много-много денег.
— Счет в банке менее надежная фигня, чем даже гриб в банке, Лена. Людям в этом смысле помогают уникальные навыки. Ты не уникальна. Вообще. При всей моей симпатии. Но с деньгами я тебе, конечно, помогу.
— О, это ровно то, что я хотела услышать. И ещё — давай тебе имя придумаем!
— Стоп. Я уже много кем был. И больше не хочу. Я гриб. Просто гриб.
— Может тогда банку тебе получше купить?
—Лена, это — вип-банка. Я в ней уже сорок лет. На самом деле я во многих банках, но то уже не совсем я… А банка. Эта лучшая из тех, где я жил. Вот если ты советскую банку тех же лет достанешь большего объема — это будет хорошо… Это так — на всякий случай…

Ленин банковский счет рос не по дням, а по часам. У нее «прорезался талант» к игре на бирже — гриб сообщал, что купить и что продать, и в каких объемах это сделать, чтобы не привлечь внимание регуляторов. Лена внезапно приобрела несколько участков бросовой земли, где одна московская девелоперская компания собралась вдруг строить элитный коттеджный поселок с полями для гольфа и конгресс-центром — участки были выкуплены с троекратным наваром. Лена за сущие копейки купила на бирже контейнер кофе, который к осени взлетел в цене в несколько раз из-за неурожая в странах Латинской Америки и бесконечных боестолкновений близ кенийских плантаций. К осени она съехала со съемного жилья и, не торгуясь, забрала у банка большую квартиру, принадлежавшую некогда начальнику налоговой, который вот уже пару лет, как скрылся от российского правосудия где-то в Аргентине, и пошла, наконец, учиться на права.

Лена, походив вокруг предложенного грибом Палыча, решила, что «ей этот старикан не нужен». Мысль, что это «тот самый» совсем не билась с серой реальностью. И начала крутить легкие необременительные романы. Гриб давал дельные рекомендации — он подсел на эндорфиновую иглу переживаний своей новой компаньонки похлеще неё самой. Так много и классно Лена ещё никогда не трахалась. Ей дарили цветы и конфеты, она выучила наизусть меню всех ресторанов города, стала завсегдатайкой выставок, презентаций, открытий элитных бутиков, украшения она теперь покупала в закрытом для широкой публики ювелирном, где ценник стартовал с ее бывшей зарплаты за год, в оперном один влиятельный поклонник откупил для нее место на первом ряду на год вперед на все представления. Ленин красный BMW вызывал бурю эмоций у бывших коллег, приятельниц, маминых подруг, подозревавших Лену в торговле наркотиками (в проститутки тётушки ее не записывали, поскольку среди них исторически повелось считать Лену уродиной). Но радости становилось с каждым новым свиданием, с каждым новым колечком с бриллиантами, с каждым новым путешествием всё меньше…

И уже к Новому году Лена окончательно загрустила. Вместе с ней грустил и гриб — поскольку своих радостей он, в силу объективных причин, не мог завести. И в какой-то момент он попросил ее о странном: разделить его надвое, а одну из половинок поделить ещё на несколько частей и отдать максимальному количеству разных людей. «Можно через авито».

— Бежишь от меня, гриб.
— Нет. Вкладываюсь в будущее. Диверсифицирую свои жизненные пути.
— И ты всем этим людям будешь помогать, как мне?
— Упаси бог. Буду стоять молча, пузыри пускать, наблюдать и не вмешиваться. Видишь, какой несчастной я тебя сделал. Ты, помнится, на съемной хате в мокрых кедах так не унывала, как сейчас.
— Ты же понимаешь, что дело не в тебе. А во мне. Я заурядная и скучная. Как ты тогда сказал – «не уникальная», «без навыков». И я не тяну…
— Конечно же дело во мне. Ты сама не заметила, как стала самой незаурядной в этом городе. И, да, с моей помощью. Так ведь, знаешь, без помощи-то разве кто-то кем-то стал? Всем кто-то помогает… Так что не кисни — услуга за услугу. Распространи меня.

И гриб замолчал. Лена же отделила пластинку от его медузообразного тела и отдала «в добрые руки». Одну. На дворе стоял голубой-небосвод-дым-в-небо январь, трещал мороз. И дело двигалось плохо — чайный гриб летняя история всё же. Раз в неделю кто-то вяло интересовался и потом не отвечал даже на сообщения с предложением привезти гриб на дом.

Как ни странно, после прекращения общения с грибом дела Лены в миру хуже не пошли — небольшая линия по производству средств гигиены (приобретенная почти даром по научению гриба) работала, товары успешно разъезжались по магазинам и аптекам. Сережа-оперный-безлимит снова названивал и написывал, восторженно называя Лену самой невероятной и впечатляющей из женщин, после которой все прочие бабы так же интересны и занимательны, как резиновые вагины. Словом, черная полоса сменилась светло-серой и Лена стала временами забывать про гриб вовсе. К весне вся эта история стала казаться сюрреалистическим сном. А перемены к лучшему, случившиеся за год, стали привычными…

Некормленный три недели гриб морщился бы, если бы мог, в кислом, как уксус, растворе. Он не морщился, он просто страдал. Буллль-буллль. От Лены никакой реакции. Новым увлечением ее стали лошади, и в этот день она собиралась поехать на конюшню — присмотреть себе жеребца, которого продавала мадам, спешно собравшаяся переехать за границу. Лена укладывала форму и сапоги в сумку, когда гриб снова заговорил.

— Ну что ты за человек такой! Я тебе столько добра сделал, а тебе три ложечки сахара жалко.
— И снова здравствуйте. Чего, кроме сахара, желаете, товарищ гриб? Общения?
— Общения?! Вот бред. Не бери на себя так много. Ага, я прям заскучал.
— Заскучал. И не пытайся тут делать вид, что тебе все пофиг и ничего, кроме сахара не надо. Это другие грибы, наверное, могут «замолчать навсегда». Но не ты. Ты ведь давно уже не гриб, а человек.
— А ты, Лена, теперь психолог-миколог?
— Я просто думала про это все и поняла в какой-то момент, что моя жизнь с твоим появлением стала оооочень странной. Я научилась думать в тайне. Думать над некоторыми вещами там, где ты не достаешь своими телепатическими щупальцами. А думала я о том, что у нас ни разу не симбиоз. А паразитизм. И что ты хуже любой кандиды.
— Ого! Ты продолжай — ужасно интересно!
— Ты давно уже перестал быть грибом, отождествляющим себя с всемирной микоризой и вот этим всем. Ты стал питаться не сахаром, а эмоциями. Говоришь, что помнишь себя со времен завоевания Руси Чингизханом, но на деле ты помнишь не себя, а тех, кто тебя кормил медом, сахаром и своими страстями. Ты выдал себя с головой, когда предложил купить квартиру. Я спросила, зачем, а ты ответил: «МЫ сможем водить мужиков!». Понимаешь? Не я, а мы. Мне тогда стало дико не по себе: я ощутила, что мое тело захватил пришелец-вуайерист, который сам мало что может — в силу своей желеобразности, но использует меня в своих извращенских целях. Я теперь даже думаю, что лингам твоей предыдущей владелицы (или пленницы? а?) - твоя идея…
— Хорошо. Хватит. Я понял. Мне жаль, что ты так все увидела. И считаешь меня теперь чорт знает чем. Я правда хотел помочь.
— А Палыч? Признавайся — что ты там задумывал? Ты ведь хотел его заманить и пошариться в его мыслях? Потому что ему тоже помогает гриб? Ну, или не гриб… Тебе хотелось узнать. Я навела справки и там есть несостыковочки — посредственный инженеришко вдруг из грязи превращается в руководителя одного из ведущих оборонных предприятий, сосредоточенных на электронных устройствах и программировании. Как ты говорил: всегда всем кто-то помогает.
— Да, грешен, хотел узнать. Вступить в союз, если он силен и здрав, а он таков — этот гриб или что там у Палыча.
— Неплохо. И главное — элегантно и просто: доступ к чужим тайнам через мою вагину.
— И что? От тебя убыло бы?
— Палыч тоже похоже догадался про мой внезапный неестественный рост и успехи — пришлось отбрехиваться, что любовник, мол, обеспечивает, и быстро уволиться. Ну, грибочек, мне совсем пора. Лошадь вот покупаю. А может и не покупаю. Как думаешь: грибам нужна виза или вид на жительство, если мы — МЫ — вздумаем переехать в какую-нибудь другую страну…

И Лена ушла. Гриб же остался в недоумении. Впервые в его долгой грибной жизни так случилось, что его переиграл человек. И, нет, человек не психовал, не велся на подначивания, не угрожал выливанием в выгребную яму, но методично отметил все то, что действительно имело место. Если бы гриб мог плакать, он бы плакал. Но он просто лежал в банке с кислым раствором. И ждал, что же будущее готовит ему теперь…

Продолжение следует... Или не следует:)

Это не мой рассказ, но он прекрасен! Его написала моя сестра, Колосова Юлия. Я чуток поредактировала, но косяки еще есть — подчищу на неделе.

Наслаждайтесь!

Собеседование

Он пригласил меня, жестом указав на кресло напротив.

«Ну, допустим, Носова Надежда, как вас там по батюшке…» — обратился ко мне седой сухопарый мужчина на вид лет семидесяти, может и больше. Одет он был в первоклассный костюм, на вид тысячи за 2, само собой, не рублей. Затем он заглянул в мое резюме, и продолжил: «Почему сюда?»

В ответ я начала тараторить заранее заготовленную тираду.

«Спасибо за вопрос. Я — Носова надежда Егоровна, мне 24 года, и я имею красный диплом ВРУ ВШУ по специальности менеджмент и логистика, тогда как компания «ZazaOMG»в настоящий момент развивается невероятно быстро, и по мере ее роста появляются и потребности в высококлассных специалистах…таких? как я…»

«Тссссс!» — мужчина приложил к губам палец, попросив замолкнуть.

Я замолчала, впившись ногтями в ручки коричневого тканевого кресла и уставилась на него, как собака, ждущая кости. Так, мне стало видно, что былая недоступная твердь синевы его глаз выцвела, а кожа лица, быть может и всего туловища, ни раз подвергалась болезненной перекройке с лекала «старый» на «молодой», да, вот как это можно, когда материал такой ветхий. Короче все же всем видно, но лучше, наверное, так, чем обрюзгшая безобразина, хотя… как знать.

«Тссс!» — продолжил он просить о тишине, пусть я уже и без того не говорила…

«Твои причины мне ясны, как всех прочих, кто сегодня пришел испытать фортуну, хочу увидеть свои причины. Понимаешь? Ты ведь Надежда?... у каждого должна быть надежда… Охх…» — он протяжно вздохнул глядя в вечереющее окно… - «Так вот, Надежда, дай мне надежду. В конце концов, имя… это только набор букв, должно же за ними настоящее что-то стоять. Так ведь?»

Обычно такие разговоры понимаются как приглашение в постель, что в моем положении в принципе было вполне приемлемо: «…ну, у всех руководителей свои причуды, рабочий день — он же не вечный, а деньги на кону просто великолепные, чудесные денежки уже буквально не за горами, да и перспективы четкие, что Вау. Хотя, блин, какое там Вау, когда нанимаешься в секс рабство...» Короче, я тяжело озадачилась, и Павел Петрович тотчас приметил мою кручину.

«Ох! Носова Надя, и вы туда же! Все вы женщины одинаковые! Только о сексе и думаете!» — внезапно воскликнул он смеясь, и добавил — «…и о том, как бы не работать…» Он смеялся долго, покраснел, как школьник, но в секунду сделался серьезным… — «…ты мне вот что скажи: почему я должен выбрать тебя, именно тебя, ты же сама видела, что творится в коридоре кадров. Ну? Расскажи мне о себе то, что … ну… в общем, валяй, у тебя три минуты.»

Тут пришла очередь краснеть мне: что он черт побери хочет, чтобы я сказала? Или сделала… что я по субботам наёмный убийца?..., что в настольный теннис круче китайцев рублюсь?...

В комнате стало тихо, несколько раз я набирала в грудь воздух чтобы сказать, хоть что-то…, но мысли, теперь даже те, самые простые, про диплом, про профессию, компанию и специалистов, все попропадали куда-то, прям как одежки и одеялки умчались от мальчика-грязнули в Мойдодыре.

«Время идет. Расскажи или уйди…» — Павел Петрович встал с кресла и начал прохаживаться по кабинету, чем страшно меня нервировал, я уже была готова бежать оттуда, рыдая на ходу и вдруг я вспомнила, …странно, конечно, но раз уж взбрело в голову, значит так, наверное, сам Бог захотел…

«Я расскажу тайну. Я Скажу! Скажу! Только остановите счетчик!» — взмолилась я.

«Оу! Тайна! Твоя девичья? О первой любви?… не смеши меня, время, голубушка! Вреееемя!»

«Нет! Не такая тайна! Клянусь, она ужасная!» — с пылом воскликнула я, даже привстав в кресле, но тут же села на место и вцепилась в коричневые подлокотники… — «…но я никого не убивала…» — теперь уже тихо и без пыла проговорила я и без надежды взглянула в сторону своего собеседователя. Я почти наверняка была уверена, что он глумится, и коли уж заговорил о трех минутах, то ….мои минуты сочтены, но, к огромному удивлению он перестал расхаживать от дверей к окну, сел в кресло и принялся буравить меня своими васильковыми глазами.

«Воооот! Носова… Нос-то носом, но надежда – она надежда, ты молодец, …ну, почти, ну, пока-что» — а потом он хохотнул что-то невнятное себе в кулак, пару раз взглянул на загоравшийся то и дело мобильник и предоставил мне слово. Не то чтоб прям это был свободный микрофон в рэперском клубе. Павел Петрович попросил быть краткой, но не упускать деталей. Еще он обещал никому ничего не рассказывать и попросил меня не беспокоиться по этому поводу, что прозвучало, как смесь уговоров родителей сдать себя с потрохами и побасенок дознавателей, что «потом ничего не будет».

Положив сумку на колени, я недолго потребушила ее, отыскала 05 минералки без газа и высушила ее почти разом, при этом хруст мнущегося пластика стоял просто невообразимый. Уже уходя, я заметила, что рядом со мной все время находился банкетный столик на колесиках с высоким стаканом и графином с водой.…

По мере того, я как я мурыжилась, формулируя целую сагу в двух словах и теряя драгоценные секунды, Павел Петрович вкратце истолковал откуда взялся его нездоровый интерес к секретикам сотрудников «ZAZAOMG». «Так, мол, и так», — поведал он мне — «в епархию муравьев-солдат особо не лезу, но когда речь идет о приближенных, тех, кто, как он выразился, «в теме и в теме шарит»…, там нельзя лопухнуться, там никакая hr компания не спасет, если в семье уродов больше положенного становится…, один-то, да и бог с ним, один всегда есть, хоть ты лопни, для равновесия кармического, но два, три, десять засранцев-кровососов могут даже не договариваясь потопить лодку в секунду. Потому, Надежда, как вас там по батюшке, не надо себе всякого наворачивать пошлого да дурного, я тут вроде как отец родной, в лодку к себе безрукого, как и безголового не сажаю, а тайны ваши, они как раз вас и определяют, ну, это я как руководитель с таким стажем, что тебя еще и на свете не было… Это, тебе, Надежда Носова можно считать еще и бонус — бесплатная психотерапия, с перспективой, или без, хе-хе, в худшем случае хоть выговоришься, в себе носить, говорят, вредно и все такое, ну, а в лучшем получишь то, зачем пришла.»

Его убаюкивающий наставительный тон и погружение в рефлексию сделало свое дело. Голос его вдруг начал звучать как бы издали, да и говорил он вроде как не со мной, и, в конце-то концов, все в этой жизни такой «пшик»… финтюльтка… безделушка, что и напрягаться не стоит, а значит и горевать….

Я растворилась в моменте. Как говорится, ушла в себя, ушла туда, где упакованное в десяток черных пакетов из под бухла лежала она — моя история, та самая, что так ярко и живо предстала передо мной, будто я аааа---уууух, на колесе обозрения времени села в кабину и теперь выйти уже не могу, пока аттракцион не окончится.

Март. Мне 19, учеба в универе и бесшабашная ночная жизнь…тусовки, клубы, вечеринки. Тогда я пошла в «Da vinci», собиралась с понедельника до самой субботы, чтоб трусы подходили к лифчику, маник, брови, короче, полный марафет, даже носки новые, и высокие белоснежные кроссовки адидас, оригинал, для особых случаев. Пришла одна, во мне уже было пол бутылки мартини, потом пару шортов «бум» — это водка со сладкой шипучкой, потом B-52, тот, что горит, но чаще всего не загорается, еще мартини полетела… Народу мало, танцпол полупустой, меня всем видно, вот я и кайфую, «рвусь» на совесть, потею прям. И тут вдруг вот это. Да, Да! Тут вдруг это! — Альфия Шубина корячится прям лицом к лицу со мной. Кто бы мог подумать???? Шуба? Альф? — лютый задрот и тихоня, отличница, целомудренная дева всея института… Это было потрясающе, точнее для меня это было потрясение: ее чудовищный адовой макияж, кожаные одежды, и еще более чудовищные кожаные сапоги с меховым выворотом. Она была на своей волне, будто бы намеренно двигаясь мимо музыки, у нее был свой танец, a’la не для всех, но при этом, увидев меня, она приблизилась и улыбнулась, блеснув во весь рот тяжелой дугой брекетов. Я улыбнулась ей в ответ. И понеслась. У нас были темы для разговоров, разумеется за баром, а потом и вовсе выяснилось, что мы буквально на одной стороне баррикады, ведь мы — отличницы, а они все — тунеядцы и тупые чмошники.

Потом мы много танцевали, ее движения перестали казаться мне уродскими. Я и Шубина в буквальном смысле слились в экстазе во всем этом диком потоке чувств музыки и света.

Тогда-то все и случилось. Она просто подошла ко мне неприлично близко, крепко сжала мои запястья и прокричала в ухо, сквозь музыку: «Надюха, хорошая моя, ты полетишь со мной? Хочешь я тебя возьму?!»

Ну, сперва между нами возникло некоторое недопонимание, однако мы быстро все прояснили.

Помню, как вышли курить без курток, ветер такой был нестерпимый, тогда я позавидовала шубинским теплым черевичкам. В двух словах расклад был такой: Альфия собирается прыгать с парашютом и может взять меня в команду потому что кто-то почему-то не может.

— Так что? Ты со мной? – спросила она меня, стоя в кудрявых кольцах табака на черном ночном морозе.

— Я с тобой, да, да да!!!! — я так сильно радовалась, по-моему, даже прослезилась. Ведь она предложила мне идти за ней, и сама она знала куда шла, трудно представить чувства приятной причастности к чему-то большему, ясности общей сути дела.

Сама судьба открывала мне горизонты неизведанного, и небо, солнце и облака, такого шанса простому смертному может не выпасть за всю жизнь. Однако не стоит забывать о том, что я тогда простой не была, я была юной и смелой, как сокол Горького, «О! если б в небо хоть раз подняться!», а еще очень пьяной. На том и порешили: надо ехать, надо… Наша небесная электричка ходила только ранним утром.

И вот, внезапно черный ночной мороз поблек и захерел, затем рассвет зарумянился цветом увядающей бегонии, закашливаясь приступами серого снеговетра. Мы к тому времени уже были на перроне. Как билеты покупали, не помню, зато помню, как покупали пиво в ларьке, уже перед самым отбытием — на вокзале космически дорогое пиво. Еще с нами были парни, двое, невзрачные молчуны-прыгуны.

С Шубиной они не заговаривали и она к ним не лезла, позже и у меня пропало желание заговаривать с этой… Шубиной. Пиво закончилось. Было еще 6 дошиков и батон. Альфия уверяла, что беспокоиться не о чем. Я бы наверное думала до прибытия, что парни-попутчики — декорация поезда, если бы не наш короткий разговор о еде и смерти.

«Ты, Носова, чего свесила нос?» — подшучивала надо мной Альфия, — «еды полно, еще и на обратную дорогу хватит.»

«…если вообще вернемся.» — неожиданно ввернул парень 1. Парней было двое, и их имен я не помню, потому так их и назову: парень 1 и парень 2. Парень 2, поддерживая беседу, поведал нам, что совсем недавно у двух молодых коммерческих инструкторов, семейной пары, парашюты так и не открылись, ходят слухи, что они нарочно неверно уложили свои снаряды, но толком никто ничего не знает, а в газетах писали «несчастный случай», потому парень 2 посоветовал не беречь дошики, — потом может и не случиться.

Езды от города до нужной станции было чуть больше суток… Я не на шутку приуныла, а потом зарыдала в голос.

«Как же все так-то? За что? Я так не хочу! Я хочу домой, я хочу теплую одежду, я хочу сменить, черт побери, трусы. Что теперь делать? Что мне делать?» — кричала я в лицо Альфие, обливаясь слезами.

На что она, покачиваясь в такт поезду, пожала плечами, и философски добавила, что обратно ехать все равно столько же, да и не на что, так уж лучше доехать и прыгнуть, и что все будет хорошо.

Потом мы спали, прямо в одежде. Утром, на подъезде к поселку, не сговариваясь с Альфией, мы заварили себе по две лапши. Кроссовки просохли, жизнь, кажется, начала налаживаться. Небо было чистейшим, настолько голубым и ярким, что мрачные мысли покинули меня. Мне очень запомнился запах того утра, запах молодой, сильной весны, перебивающий даже ту ядреную смесь перегара, вокзальных ароматов, и шубинских бесконечных семечек. О! как же я возненавидела семечки после того нашего приключения.

На остановке нас подобрала машина от «Взлета» — «Пазик» цвета застиранного белья, проржавевший до дыр. Сильно похмельный водитель тут же сообщил нам , что времени на «тыры-пыры» не будет и прыжки состоятся по расписанию. Пока мы добирались, Альфия втолковала мне, что да как, мол группа не коммерческая, прыгают на разных площадках за счет государства, у всех за плечами сотни прыжков и сунула мне в руки паспорт на имя Алихановой Ирины.

— Это что? Альфия, где ты это взяла? — испугалась я, листая документ на чужое имя.
— Не парься, она мне сама дала, я думала Кошкину с собой цепануть, раз Ирка не может, но Кошка, овца, передумала в последний момент. …Ну вот, а тут ты подвернулась, ну, чтоб не скучно было, не очкуй, мы с ней тыщщу раз такое проворачивали.
— Шубина! Ты в своем уме? Я ведь не Алиханова, и не Кошкина, или как там ее… Ты на фотку посмотри!
— Да видела я, чего ты очкунья такая, просто веди себя нормально, всем насрать, всем!
— НО ВЕДЬ, а как же эти? Которые померли, блин, наглушняк? Что ты вообще вытворяешь???
— Они — платники, а мы — спортсмены, профессионалы, отпрыгаем и отчалим, прям спасу нет от твоего нытья….

Доехали. База парашютистов оказалась похожей на сельский коровник. Три небольших деревянных барака и одноэтажное административное здание белого кирпича с синей оцинкованной крышей, внутри которого было тепло и просторно, на дощатом полу лежали огромные зеленые рюкзаки. Мне сразу стало понятно — там парашюты. Крупные капли пота выступили на лбу и переносице. Захотелось убежать, но, как ни странно, одновременно очень захотелось остаться.
К нам вышла женщина, дородная рябая с седой химзавивкой и алой помадой на тонких губах, с удивительно короткими ногами относительно ее тела, таких в простонародье принято величать «уральская низкожопка». Она вела перекличку и проверку документов по заранее условленному списку. Как ни странно, проблем с моими «накладными усами и париком» не возникло, я запросто сканала за Алиханову.

«Как вы, наверное, уже догадались, парашюты для вас уже готовы… хэх…» Она вздохнула глядя на зеленые баулы на полу, и потом отчего-то зло оглядела всех нас, добавив еле слышно: «Кому сейчас вообще можно верить, ага?»
Мы с ребятами переглянулись, но никто не проронил ни слова.
«Так вот» — продолжала она… — «Тааааак вот. Инструктаж… ПалНиклаич в самолете выдаст, мы ушли от графика уже на 13 минут.» Потом она вдруг переменила тон с деловитого на сердитый и рявкнула, указуя рукой на выход: «Чё стоим? Кого ждем? Разбираем снаряды и на выход! Машина подана! Быстрее! Быстрее!»

Я повторяла все, что делала Шубина, и тут, надо отметить, она отнеслась ко мне бережно, помогла надеть парашют, несколько раз проверила все крепления и только потом надела свой.

— Альф! Я ссу, я не хочу, я боюсь! — шептала я ей в ухо напряженно.
— Надя! Поздно уже ссать, в небе нассышь. Погнали.
Так мы с ребятами бегом буквально выскочили из домика с синей крышей и оказались под открытым небом. Поле, взлетная полоса очищена буквально с гулькин нос. А на ней – Он. Он — АН 2, кукурузник, скорее напоминающий музейный экспонат, чем реально летающую машину.
— Это оно? — спросила я, трепеща всем телом.
— А ты тут видишь что-то еще? Нормальный аппарат. — успокаивала меня Альфия.

Загрузились. Внутреннее убранство аппарата я помню слабо, так как пребывала в астральном трансе. Вроде бы были железные лавки по обе стороны. А вот инструктаж. …Его не было.

«Ну что, соколики?! Не впервОй! Помним, от леса рулим к полю!» — это были все ценные указания наставника ПалНиклаича.

Тем временем летающая машина, напоминающая прохудившийся сифон, с дырявыми фрамугами, блеяла и кряхтела так, что у меня от напряжения свело шею. Я вцепилась в шубинский пухан, и прижалась к ней, как неприкаянная сиротка.

— Носова! — отталкивала меня от себя Шубина — Это же, блин, ДУ!
— Чего? Какой такой ду! Да в п&ду! Что мне это должно сказать?!
— А то, что он надежный, как танк, российский, он откроется в любом случае, даже если ты этого не захочешь… Крепанись! Немного совсем осталось…
Тут на ум сразу пришли слова парней, про тех бедолаг, чьи ду не открылись по неизвестной причине, стало, мягко говоря, тревожно вдвойне.
— Чего немного осталось, что ты имеешь ввиду?
— Щас уже будет выход, готовься! — отвечала она со спокойной улыбкой на лице.

И тут я почувствовала, что это, возможно, какая-то ловушка, может быть коварная Шубина так всегда устраняет конкуренток?! Заманила меня в эту консервную банку, да так и порешит. Ну уж, нет, клокотало в моей вспотевшей голове, этому не бывать. Я повернулась к ней и вцепившись двумя руками ей в шапку стала криком кричать: «Говори мне! Говори сейчас же, что здесь надо делать, как открыть этот гребаный парашют? Отвечай, сука!»

Все взгляды в самолете были прикованы только к нам и, Альфия, посерьезнев, пояснила: «Видишь, справа крючочек на веревке, его надо дернуть через 7 секунд после выхода в небо, потом держись за стропы, старайся, чтобы они не перекрутились."

— Это все? Ты клянешься, поклянись матерью! — орала я, брызгая слюной и не отпуская ее шапку и волосы.
— Да, да! Только волосы отпусти, твою ж мать! — кричала она мне в ответ, и звучал ее голос весьма искренне. Хотя, впрочем, можно подумать у меня была альтернатива для веры, но была надежда, причем огромная.

«Так, веревочка, колечко, на счет семь, стропы не перекручивать...» — повторяла я как «отче наш», да и слова из молитвы вспомнились вдруг так ясно, будто бы и не забывала.

Получив обещанный инструктаж, я вроде как слегка угомонилась, но, взглянув в окошечко-иллюминатор вновь заволновалась в сто раз больше, чем перед первым половым актом.

Внизу все было как на школьной географической карте, очень схематично — квадратики домиков величиной не более, чем спичечные коробки, треугольная врезка леса в поле — просто черный треугольничек, все было крошечным и пугающим.

Теребя пуговицы пухана, я все ждала какого-то откровения, не знаю, возможно какого-то ритуала прыгунов и пилота, но ничего такого не было. Выход на воздух оказался много проще.

Когда самолет набрал нужную высоту, тот самый ПалНиколаич сухо и безэмоционально скомандовал: «Встали, выходим!», а так как я была ближе всех к выходу, он просто-напросто вытолкнул меня из самолета.

«Ах!» — вырвалось у меня из груди, а дальше... Дальше тройное сальто в воздухе, и я не могла сделать вдох, будто под водой, как ни силилась задышать. От испуга я, глотая сухие комья слюней, просто сделала то, что должна была: я дернула за «чеку».

«Нееееет! Нет!» — вертелось у меня в голове — «Не может быть, теперь все пропало, ведь я не досчитала до семи, теперь все пропало, все кончено, о горе мне горе! И что теперь будет?».

И ничего не происходило. Я летела ни вниз ногами, ни вниз головой, а как-то боком, будто лежа на диване.

Затем рюкзак дернулся и надо мной оказалось что-то невообразимое. Не купол, а куполок, будто мне достался парашют-недоросток, просто кусочек тряпки, вроде наволочки.

«Что это?» — подумала я. — «Должно быть, это ошибка, страшный сон, или тут такое в порядке вещей, как с теми двоими…»

Я зажмурилась, от напряжения в ушах появился звон, даже не звон, а какое-то протяжное пииииии. Тогда я ощутила, как от страха в теле появилась безвольная расслабленность, и я смогла вдохнуть морозный воздух носом. Потом стала дышать легко, нечасто, но глубоко… потом открыла глаза… И… о чудо! — Господь услышал мои молитвы: надо мной был огромный брезентовый купол. Стропы приятно потрескивали, и я сидела, словно на качелях, держась за них. Ветра не было вообще, я перестала «лежать на диване», а летела правильно, ножками вниз, рядом летели «зонтики» всех остальных и Шубиной. Она помахала мне рукой, я — в ответ тоже. И тогда меня обуяла такая безудержная радость, такое счастье огромное привалило, так здорово сделалось. Слов не найду… Наверное, это и есть то, что «катарсис» называется, так что я начала голосить: «У меня получилось! Получилось! Как хорошо-то! Батюшки святые! Я живая! я буду жить!»
С такими праздничными мыслями я наконец-то хорошенько осмотрелась, но домик с синей крышей был уже в натуральную величину, то есть полет завершился. Через мгновенье я, как шуруп, по горло вкрутилась в мягкий снег. Мимо меня, на удачу, проезжал тот самый мужик на электоросанях, что собирает парашюты, и он, милостью своей загрузил меня вместе со снарядом на сани.

— Повезло тебе! — сказал он.
— Это почему? — памятуя о недавних мертвецах, спросила я извозчика, перекрикивая шум мотора.
— Даже не поволокло по полю.
— Ааа — не поволокло, а я думала, что поволокло… — но он не услышал.

Спустя полчаса все прыгуны уже собрались в домике с синей крышей, сопливые и розовощекие, сверху донизу в снегу. Шубина помогла меня распутать.
Парень 1 неизвестно откуда достал большую круглую туго обтянутую холщовой тканью флягу с чистым самогоном и щедро пустил её по кругу. По его словам — дедовским. У всех нас был повод отхлебнуть хорошенько. Да, повод, так повод — продолжение собственной жизни, не какой-нибудь вам сраный Новый год.
Как и куда ехали дальше, помню слабо, точнее вообще никак. А вот куда приехали — впечаталось в память навечно.

Электричка обратно шла рано утром — билеты благо куплены были заранее, потому-то денежек у нас совсем не осталось. Забота «Взлета» состояла лишь в том, чтобы приземлить нас на ночь, что и было сделано, незатейливо и без затрат. Нас расселили в действующем доме престарелых на отшибе поселка, за которым красноречиво простиралось местное кладбище. Дом был длинный, Г-образный из крупного бруса, но очень ветхий. Деревянный забор покосился, калитка ввалилась вовнутрь и впотьмах приветливо зияла черной дырой, мол, проходите, мы вам рады. Ну, или скорее, просто проходите, коли уж так сложилась ваша никчемная жизнь.

Вдруг мне вспомнилась та куцая тряпка, что раскрылась вместо парашюта, точнее до него, и я спросила Шубину.

«Альф, а что это было, почему у меня такой микро-парашют сработал, не как у всех?»

Она засмеялась, отряхивая снег с сапог при входе, и снимая шапку, ту самую, в которую я вцепилась, когда вытягивала из нее заветные знания о парашютизме.
«Это был стабилизатор, дурочка, у всех так оно: сначала стабилизатор, потом купол…»

Старый Пазик, привёзший нас, потарахтел еще какое-то время, водитель, приоткрывши дверь, сухо крякнул: "Вас встретит Настасья." Велел нам ждать её и был таков.

Между тем сумерки уже поглотила тьма кромешная, такая, что первые кладбищенские березки едва можно было разглядеть.

Мы вошли, но нас никто не встретил. Будто бы мы зашли в заброшенный барак, забытый всеми и даже Богом.

Мы сгрудились в коридоре, голодные и замерзшие, в полной растерянности.
Мимо нас проплыла бесформенная старуха, укутанная длинным грязным тряпьем. В подрагивающем мертвенно-белом свете батарей потолочных ламп, работающих одна через три, она выглядела, ровно как привидение из фильмов ужасов. Она даже не поглядела на нас, прошаркав маленькими шажками куда-то вглубь здания. Потом еще одна, совершенно такая же, безразличная ко всему, с невидящим взглядом морщинистая женщина. Потом еще одна.
Они двигались, как страшные механические куклы, запущенные непонятной силой ходить по какому-то таинственному маршруту…
Всем нам очевидно стало не по себе. Шубина даже несколько раз кликнула Анастасию довольно громко, но все — тщета.
В здании было холодно, изо рта шел пар. И парни, не видя существенной надобности покидать помещение, закурили в коридоре, после чего нам тотчас же явилась Анастасия. Думаю, иначе нам бы вряд ли удалось выманить ее до самого утра.

— А вот и вы, голубчики, здесь такое воспрещено! Так делать нельзя! Портить воздух вздумали. Курите снаружи! — проскрипела Анастасия, ввалившись в коридор точно такой же старой бесформенной грязной массой.
— Спаси и сохрани! — вдруг вырвалось у Парня 1. Второй парень в ту же секунду припустил из сеней на улицу.
— Да мы и не курим, это они! — протестовала Шубина, а я жалась к ней, как тогда, в самолете, вымаливая инструкцию, и думала «какая смелая».
— Вот и хорошо, идемте, я вас положу к Светлане. Она у нас самая тихая — не обидит. И там есть розетка в комнате у окна. — деловито продолжила Настасья — Вы главное не курите!
— Не будем! — отрезали мы хором и последовали за ней.
— А ребят куда? — спросила я дрожащим от страха и холода голосом.
— Я о них позабочусь, коли вернутся. — прокряхтела Настасья, выпуская мелкое облачко теплого дыхания в мерцающее мертвенное озарение холодных ламп.

Комната Светланы была на изгибе дома, просторной, на три койки, две из которых пустовали. Сама она лежала к стене лицом и дышала так часто, как дышат маленькие собачки на руках у толстых дам. На наше прибытие у нее не было никакой реакции, разве что один долгий протяжный пук.

— Ух! Значит живая! — порадовалась Шубина.
— Да ну, черт его знает, мертвые, говорят, тоже пердят… – не поддержала я ее.

Мороз крепчал… Как по Чехову, но он крепчал не в книжке, а по-настоящему, крепчал не на шутку.

— Что будем делать? — спросила я Альфию, совсем обессилив от голода и усталости.
— Дошики бы заварить….
— А как? У тебя есть кипятильник? – я даже и не надеялась…
— А что это? У меня зарядник тайп си….
— Забудь, просто спать давай, давай вдвоем ляжем — так всяко теплей.

И мы легли, у нас не было ничего, кроме наших тел в верхней одежде, но у нас были наши жизни, еще такие молодые, и мы хотели большего, не то что прямо большего глобально — нам просто хотелось жить, а не «вот это все».
Мы легли на одну рабицу, тесно обнявшись и натянув шапки по самый нос. Даже не пристреливаясь было заметно, что в окнах дома стекла стоят не в размер: между рамой и стеклом были щели толщиной в палец. Прошло время, небольшое, и мы уже лежа в обнимку с Шубиной плакали… Слезы были горячими, особенно мои, у меня сильно мерзли промокшие адидасы.

— О! Альфия! Это… это невыносимо, у меня пальцы ломит….
— Ты, ты, блин, давай тут не это, ничего там не сломается, а цистит лечится, не страдай уж так, ну ты чо?!

Она пыталась одолжить мне погреться свои меховые сапожки, но её тридцать пятый прям никак не лез на мой сороковой.

Мы маялись, переобувались, перекувыркивались, жались друг к другу плотней, как в черном зимнем небе произошла аномалия. Молния, да такая яркая, мощная, осветила всё, как долгая фотовспышка.

Наша напарница по комнате скатилась с кровати и с грохотом повалилась на пол, перестав дышать, как ручной шпиц, да и вообще перестав, как кто-либо, она просто сделала страшный сипящий вдох, а выдоха не последовало.

— Надь, ты иди посмотри, она чё, ….того? — влажно дыша мне в ухо спросила Шубина.
— Да не, ты чё, надо Настасью звать, я-то чё пойду смотреть ее, мне страшно, да и противно.
— Ты тупая!? — воскликнула мудрая Шубина — У нее валенки и шаль, и одеяло, на кой они ей щас? А нам нужны вот как! Тебе, дура! Нужны! Еще теплые небось…. — бери, пока не остыли!
— А вдруг живая? — но намерение у меня уже сформировалось твердое…
— А ты пульс пощупай, хрена ли ты еще тут лежишь, я-то не буду, у меня сапоги теплые, ну? Ну, не ссы, прыгнуть не ссыканула, а эта вон, туточки, на земле валяется, к шее палец приставь — и всё поймешь. Да мертвая она — и псу понятно!
— Альфиюха… Что, черт побери, делать-то?!
— Да трогай давай! Узнай, что мертвая, а там все добро наше, что теплое, и валенки бери, вон, смотри, какие огромные, как раз на твой лапоть… Нуууу! Бери пока тепленькие!
— Блин, это как-то не по-христиански что ли….
— Это тут замерзнуть не по-христиански! — отрезала она — Двигай, трогай старуху!

Я слезла, и, удостоверившись, что бабка в самом деле не дышит, стянула с нее валенки, еще теплые, взяла шаль и одеяло. И пусть все это зверски воняло старушатиной — мочой, корвалолом, прелым телом, болью и смертью — это не помешало нам распорядиться ее скарбом. Мы, так сказать, выбрали жизнь, так любой бы поступил на нашем месте, наверное. Аморально? Нет, не думаю.
Удалось даже немного прикорнуть, но сон был такой, сквозящий между реальностью и дремой.

Проснувшись по будильнику, в половину четвертого ночи, мы, разумеется, нарядили нашу благодетельницу, как и было — шаль, валенки, все по форме. Даже водрузили ее очень тяжелые телеса обратно на койку и сделали вид, что ни о чем не знаем…. Но мы-то знали. И будем знать до смерти.

Искать Анастасию не особо хотелось, да и надобности не было, нам ничего не предоставляли, кроме коек. Парней тоже разыскивать не стали. Молча выдвинулись до вокзала, благо расстояния в поселке смешные по меркам города. Там встретили пацанов, возможно у них за плечами была подобная история, но разве же о таком спросишь…

Электричка пришла по времени. Мы разбрелись по пустому вагону, даже Шубина отчего-то будто бы сторонилась меня. Но ближе к полудню я вспомнила, про то, как она говорила, что еды останется еще и на обратную дорогу. Так ведь и было, и я, радостная, побежала к ней просить лапшу.

Поели. Уснули. Вернулись в город.

То было мое тайное воспоминание, которым я не делилась ни с кем и никогда, ну, в самом же деле, оно мерзковато?

Для Павла Петровича, капитана корабля «ZAZAOMG», выжимка истории прозвучала следующим образом.

— Я — Носова надежда Егоровна, мне 24 года, и я имею красный диплом ВРУ ВШУ по специальности менеджмент и логистика, у меня устойчивая психика и нестандартное мышление. Мне случалось совершать необдуманные поступки, угрожающие собственной жизни, и с блеском их преодолевать, вот, например, поехала однажды прыгать с парашютом с малознакомой девушкой. Прыжок был великолепен, жаль я мало помню. А потом, потом мы всю ночь мерзли в доме престарелых и, чтобы выжить, пришлось позаимствовать одежку у мертвого человека, разумеется, с возвратом. Но, как видите, я сижу тут перед вами, живая и здоровая. Я умею рисковать и выживать. Как вам такое?

— Ну, Надежда. Формулировка интересная, хоть я ничего и не понял. Вы молодец, что уложились в тайминг, и никто никого по времени не напряг, мне надо подумать…

К моменту «мне надо подумать» он курил какого-то невообразимого размера сигару. Сизые облака за окном подернуло чернотой. Павел Петрович жестом указал мне на дверь. И я ушла.

Он так и не перезвонил. Жаль.

Бесценный опыт


Блииин. Редакция нужна.