Ленин гриб
Апрельский день выдался солнечным, ветреным и жарким: Лена щурилась от солнца и то и дело терла глаза, куда беспощадный ветер задувал пыль из песка и реагентов для таяния снега. Спасаясь от очередного порыва, Лена шмыгнула в магазин готовой еды «Лавка здоровья», где относительно недорого (но уже и не дешево) можно было купить контейнеры со сносным по качеству супчиком, вторым и салатом, тут же погреть и съесть за неудобными столиками в углу…
Лена наскоро поела, даже не протерев руки антисептиком, и страшно захотела пить. На кассе по акции продавался энергетик и комбуча. Энергетики Лена не пила - у нее от кофе-то сердце начинало выпрыгивать из горла, взяла комбучу…
С первым же глотком Лена ощутила знакомый вкус. Вкус детства, и не просто детства, а той его части, которая была накрепко связана с бабушкой. Только когда баночка закончилась, до Лены доехало: это чайный гриб. Такой был у бабы Лили - просто тогда это называлось иначе, да и выглядело тоже — тогда-то это была медуза в трехлитровой банке со спитым чаем, а не модная алюминиевая баночка с шипучкой внутри.
Бабушка не разрешала выливать остатки из чашек - «кто ваши слюни захочет пить!», но и свежий чай специально для гриба бабуля, конечно, не заваривала: заливала кипятком оставшуюся заварку, добавляла туда сахар и — в банку.
Весь день Лена вспоминала бабушку, ее темноватую тесную душную квартиру в хрущевке на четвертом этаже, пылинки в луче, шкатулку с пуговицами, уголок с иконами в пластиковых рамках, сухоцветы в уродливой керамической вазе, подъезд, пропахший борщом и беломором... И чайный гриб.
Прошла неделя, за ней еще одна, воспоминания то и дело вставали перед глазами, Лена несколько раз звонила матери, пытаясь вспомнить то одно, то другое, даже съездила на кладбище. Под быстро потерявшей вид и ставшей невзрачно-обшарпанной полированной черной плитой лежала умершая пять лет назад бабушка, вокруг пели птицы, кладбище напоминало парк, сквозь решето листьев приветливо светило уже по-летнему жаркое солнце.
Мысль взять где-нибудь чайный гриб стала логичным продолжением ностальгической череды переживаний. «А что? — милый питомец, ест сахарок, газирует кисленький чай…» Лена списалась с самой нежадной женщиной авито, предлагавшей гриб бесплатно - «в добрые руки».
Так она и оказалась на другом краю города на улице Линейная вторая. Мир дурацких названий всегда бесил Лену. «Как можно называть улицу Линейная, да ещё и во второй раз, когда в городе нет улицы Врубеля или Пирогова? Пастера или Пастернака?» — так она думала, обходя лужи на тротуаре раздолбанной улицы Линейная вторая.
Лену бесило и ее личное название. А именно — ее фамилия: Сморчкова. Елена Дмитриевна звучало хорошо, почти аристократично. Но Сморчкова! Мать Лены фамилию мужа не брала, оставаясь Василисой Васильевной Васильевой, а Лену утешала: «…вот выйдешь замуж — сменишь фамилию!» Отца Лена почти не помнила — он погиб в Афганистане, когда ей было два. По большому счету, кроме фамилии от него у Лены ничего и не осталось.
Алевтина Петровна, женщина отдававшая гриб в «добрые руки», оказалась дородной дамой непонятного возраста — огромный торс-волнорез с колышущимися грудями — каждая с добрый арбуз, начес из окрашенных в вороное крыло волос, как у Элвиса, толстые руки с пальцами-сосисками, унизанными серебряными кольцами, маленькие черные глазки на массивном лоснящемся лице, тонкие губки, накрашенные помадой цвета «радиоактивная морковь», махровые тапочки сорок пятого размера и пестрый балахон с санскритским знаком Оум на животе.
В коридоре Алевтины Петровны густо пахло индийскими благовониями, духами Настоящая персидская сирень и уксусом. Алевтина протянула Банку с грибом Лене и тут же затараторила: «ой! вы такая маленькая!..., как понесете?..., вы далеко поедете?..., давайте я отолью - а вы приедете, сразу залейте чаем!..., я-то пью кислющий!..., завариваю чайную ложку заварки на литр крутого кипятку, туда две ложки столовые сахару и остывать, потом процедить — ни сахар, ни чаинки не должны попадать!..., ну, сами в интернете почитаете, как мыть, как что…» — и унеслась, топоча, куда-то — видимо, на кухню — отливать, чтобы Лена не тащила тяжелую банку.
А перед выходом она сгребла Лену в странные объятия: «…ой, милочка, дайте-ка я вас обниму, какая вы хорошая, чистенькая, беленькая, кудрявенькая - ну, натурально козочка…» и как бы незаметно быстро шепнула на ухо горячим шепотом: «Не верьте ничему, что он про меня рассказывать будет!» После этого Лена с банкой в пакете была выставлена за дверь, которая тут же и закрылась на все замки.
Пошел дождь. Лена с банкой в пакете брела по пузырящимся лужам, уже не пытаясь их обходить — кеды всё равно уже пропитались водой полностью. Когда Лена зашла к себе домой, она была промокшей до нитки, озябшей, уставшей, за окнами было совсем темно, вспышки молний превращали старые ясени за окном в неведомых чудищ.
…
Гриб решил с самого начала вести себя тихо и осмотреться. Понять: кто теперь его хозяйка и стоит ли с ней общаться. Он был благодарен ей, что она приехала за ним тогда — старая ведьма вылила бы его в унитаз, не явись спасительница, козочка-Лена, за ним в тот ужасный вечер. С Алевтиной было с самого начала опасно: люди с диагнозами, да ещё и уверовавшие в высшие силы неместного происхождения — а Алевтина подалась в индуизм — всегда такие: то сама доброта, то «убью, сука!», к тому же она реально засыпала две ложки сахара раз в неделю, а то и в две, что, конечно, было очень скудно. Сама-то жрала сладкое центнерами. И молилась синему Кришне о похудении, мастурбируя лингамом, чтобы придать молитве дополнительной энергии доходчивости.
И гриб стоял в банке молча.
Примерно через неделю Лена привела домой Вову. Вова был не красавец, но вполне привлекательный мужик: высокий, широкоплечий, в костюме с галстуком, каштановые с проседью волнистые волосы до плеч, пронзительные голубые глаза, аристократичные руки с красивыми длинными пальцами пианиста (или гениального скрипача?), сексуальный баритон, трехдневная небритость (под ней Вова скрывал неразвитый подбородок, делавший его в целом красивое лицо немного детским и совсем не мужественным). Фигуру, с намеком на атлетическое прошлое портила сильная сутулость, свойственная многим высоким людям, и наметившийся животик. Трудился Вова руководителем отдела программных разработок в одной из айти компаний, появившихся на базе местного оборонного предприятия ещё в девяностых.
Но Лену возбуждала не перспективность и даже не физическая сторона отношений с новым мужчиной. У Владимира Георгиевича была безумно красивая фамилия — Урбанский. Лена не могла поверить своему счастью: из Лены Сморчковой она могла, впрочем, зачем мелочиться?! — должна была!! — превратиться в Елену Урбанскую. Потому что «это — судьба».
«Фу! Чем это так воняет?» — спросил Вова, включая свет на кухне. «А! Точно, чайный гриб! Ой, я забыла налить ему чай…» — и Лена сунула нос в банку — «ооо! уксусом прям пахнет. Ну, не воняет же… сейчас налью чаю…» Вова меланхолично откупорил вино и принялся нарезать колбаску и сыр, Лена хлопотала - делала чай, доставала бокалы, декантер (которые она специально для Вовы и купила - Вова оказался любителем хорошего вина; сама Лена могла преспокойно пить полусладкое из рюмок, доставшихся ещё от бабушки, или и вовсе Кагор из чайной кружки за просмотром сериала на английском, который она уже второй десяток лет пыталась выучить).
Это был третий визит Вовы к Лене. И первый результативный. Наконец-то уже случился секс. Лене было двадцать девять, а Вове тридцать пять. Но какие-то староверские предрассудки не позволили Лене перейти к плотским утехам сразу же: «приличная девушка не даёт на первом свидании!» — стучало в голове у Лены, когда она, выпроводив эрегированного Владимира на такси, почувствовала, что, возможно, второго свидания и не случится. Но оно случилось — более того, это был поход в довольно дорогой ресторан. В этот раз Вова был куда галантнее: лишь вежливо приобнимал свою даму, под кофточку руками не лез, как бы давая понять, что Лена сама должна решить, что и когда. Лена воспряла духом.
Соитие было вроде и неплохим, но каким-то нелепо-холодным. Вроде бы все было формально хорошо: сменялись позы, оба порнографично стонали, Лена в какой-то момент заметила, что стерла одну коленку до крови о краешек икеевского ковра… Но напряжение сохранялось - Лена не то, что не кончила, она толком и не возбудилась… А самое ужасное было то, что в самый ответственный момент Владимиру вздумалось «грязно ругаться» — называть Лену сучкой, требовать от нее «трахни меня!» и прочее такое. Его предыдущую партнершу такое заводило. И ту, что была до — вроде тоже… (Жену — неее. Ну, у Вовы было четкое разделение: семья и секс, непересекающиеся истории. И потому с женой он вообще ничего «такого» не делал.) И он простодушно решил, что «всем бабам нравится, когда их называют грязными сучками».
После не самого выразительного в ее жизни интима Лена наконец уже расслабилась и приятно уснула на плече у Вовы. Но проспать с ним до утра не вышло: мужчина всхрапнул, но вскоре проснулся, высвободился из объятий мягкой разомлевшей любовницы и умчал на такси, мотивировав свой побег необходимостью надеть свежую рубашку и галстук — завтра ж на работу. Но Лена не обиделась. «У всех свои заебы» — подумала ученая жизнью Лена — «и работа - далеко не худший…»
Грибу в целом нравилось находиться в компании пританцовывающей веселой женщины, но источник радости не казался ему надежным. А кроме того за таким воодушевлением часто бывало разочарование. Ну, у людей.
По своим каналам гриб быстро узнал, что у Вовы таких Лен целых три: подруга бывшей жены, из-за которой жена собственно и стала бывшей, секретарь начальника службы безопасности, которую Владимир обхаживал из корыстных побуждений — правила этой самой безопасности и коммерческую тайну он считал уделом простых смертных, а он — один из «отцов-основателей» — не мог стерпеть необходимость предъявлять портфель для досмотра тупым охранникам и тому подобное. Лена-секретарь снимала эту и многие другие проблемы. И вот ещё одна Лена.
Никаких практических целей от этих отношений у Владимира не намечалось. Да и огня в чреслах, как от даже мимолетной мысли об экс-подруге экс-жены, не наблюдалось. Ох, Лена — крутобедрая, нежная, добрая, непрактичная и до смешного глупая (но в этом был даже свой шарм)… А вот эта Лена. Дурацкий пьяный спор на корпоративе в честь дня рождения компании: «…ой, ну какие наши годы, Пал Палыч,… я здесь любую выебу…ткни пальцем в первую попавшуюся. да вот хоть бы и её…» Вова плохо помнил, что стояло на кону, но выиграть спор было делом чести. Должна была быть легкой добычей: никому не нужная просто-Лена. И отказала. А главное — ему. нет, не так: Ему. или даже ЕМУ.
Оказалось, что Вова проспорил верховному своего «крокодила» — чучело каймана, которое он когда-то привез из первой своей заграничной поездки. На обратном пути он аж протрезвел на паспортном контроле, когда подумал, что могут оштрафовать или даже дать реальный срок за контрабанду каких-нибудь редких вымирающих видов. Но сушеный кайман благополучно пересек границу и мирно лежал в чемодане с пляжными тапками, трусами и гавайскими рубашками, а ныне стоял на шкафу и пылился уже не первый десяток лет никому не интересный. Однако в момент расставания он вдруг стал чертовски дорог Урбанскому… В отместку несговорчивой Лене он переименовал ее в телефоне. Теперь вместо Лены Сморчковой она стала называться Лена Крокодил.
Трахнуть Крокодила стало нестерпимо важным для Владимира Георгиевича Урбанского.
Лена всю неделю писала Вове длинные поэтические признания — потом, конечно, стирала, перед отправкой сокращая до «Я уже скучаю!». И всю неделю получала в ответ безэмоциональные пресные смайлики. Которые она расшифровывала так: «он тоже стесняется быть многословным романтиком — сокращает до минимума». Но настроение всё равно было солнечным и радужным. В четверг Лена даже зашла в магазин свадебных платьев, что был как раз по дороге с работы домой, ну, не совсем — надо было несколько кварталов вбок отшагать, но это ничего… И вообще, почему бы женщине не зайти в магазин платьев? Да, свадебных, и что?;)
Платья Лене не понравились: одни были слишком уж традиционными — пышными и белоснежными, другие — чересчур авангардными: мини, непонятная сборка на груди, ещё и на одно плечо, а это — без бюстгальтера… Цветные платья не впечатлили совсем. Кружево это ещё вездесущее — «с ресничками», придававшее всем платьям какую-то цыганскую вычурную неряшливость. И только одно, жемчужно-серое, с жестким корсетом и бретельками со стразами, без подъюбников и шлейфа — элегантное, почти строгое, прямо-таки «классически-шикарное», как в старых голливудских фильмах, Лене приглянулось. Единственное, что в нем было плохо — это цена. «Можно купить норковую шубу, а если в комиссионке - так даже и парочку» — подумала Лена. И примерять не стала.
На выходных Владимир улетел в Анталью — «на стратегическую сессию планирования». Лена приняла эту важную информацию к сведению. Но, неожиданно для себя, вдруг загрустила. Красивая фамилия в паспорте начала таять в воображении Лены, как и вся эта придуманная ею хрупкая мечта о призрачном «женском счастье». Погода снова испортилась — заморосил мерзкий паскудный дождик, подул пронизывающий холодный ветер, даже днем было как-то темно. И к этому всему у Лены случилось убойное посткоитальное комбо: молочница и цистит.
Как назло Лене стали попадаться противные статьи в интернете про штамм неизлечимой американской гонореи («…а ведь Вова был в штатах год назад…»), про то, что частные клиники должны докладывать в полицию по до сих пор не отмененному закону ещё советских времен о гражданах, заболевших ЗППП, и тому подобное. И прочие странные и пугающие вещи — например, что презервативы пропускают ВИЧ: поры в латексе больше размеров вируса… (Лене некому было сказать, что вирус сам никуда в эти поры сбежать не может, а вот клетки-носители через поры не пролезут. А гриб молчал).
К вечеру субботы Лена окончательно расклеилась. Ничего не хотелось и не моглось. Начатая в приступе желания делом заглушить тревогу уборка привела лишь к тому, что содержимое шкафов оказалось на полу. И срач усугубился.
К гинекологу или в лабораторию, где делают анализы мазков из разных мест, Лена за этот день так и не сходила, зато дошла до ближайшего алкомаркета, где купила бутылку полусладкого красного вина и ведерко шоколадного мороженого.
Пока стояла в очереди, Лена смотрела на милую пару седых совсем, сгорбленных, но весьма благообразных при том чистеньких опрятных старика со старухой. Они стояли у стеллажа с соками и воодушевленно выбирали:
— Яблоко-виноград мы брали, нектар мандарина брали, гранатовый брали, а вот мультифрукт этой фирмы еще ни разу…
— Нет, мультифрукт — всегда пойло из остатков, не будем. Возьмем вишневый…
Лену тронула эта милая сцена выбора сока: «Старенькие такие, а ведь находят радости в жизни, соки пьют — о здоровье заботятся…» На кассе старики попросили Лену пропустить их перед собой — она согласилась. Старики отбивали пачку сока и бутылку водки.
Вечером она смотрела «Секс в большом городе», пила винишко, ела мороженое, изредка проверяла, нет ли сообщений от мужчины с фамилией мечты. Но сообщений не было, а ее оставались непрочитанными.
Так Лена и легла спать, точнее завалилась, прямо рядом с ноутбуком. Проснулась от того, что затекла шея, хотелось писать и дико чесалось в промежности. Лена встала и поняла, что она довольно сильно напилась — комната вращалась, пол под ногами куда-то плыл, во рту был неприятный кислый вкус. Лена подмылась, но зуд не прекратился. «Намажу тем кремом от молочницы, что покупала тогда…» — у Лены в холодильнике действительно уже пару лет лежал на полочке с другими лекарствами ставший липким со временем тюбик Клотримазола.
Но дрожащей рукой пьяная Лена взяла не его. А соседний — с Финалгоном. Трезвая она бы поняла это даже по тактильным ощущениям: этот тюбик не был липким, он был почти новым — Лена купила его, когда жутко потянула спину, решив тряхнуть стариной и поиграть в баскетбол за команду родного «Факториала» в микро-чемпионате среди айтишниц города.
Спустя пару минут Лена резко протрезвела. Это было горячо. Так ей никогда ещё и нигде не щипало. Сравнить ощущения можно было только с символическими абстрактными образами — типа: сунуть пылающий факел себе в вагину. Мытье водой не особенно помогло, и Лена даже подумывала вызвать скорую: умереть от болевого шока ей не хотелось. «Когда узнают, от чего, все будут ржать.» — ей самой на секунду сделалось смешно, когда она представила себя в гробу с перекошенным лицом среди толпы катающихся со смеху сослуживцев, но жжение не прекращалось… Лена взвыла и горячие крупные слезы покатились из глаз.
Вдруг в голове появилась четкая инструкция: «под раковиной на кухне стоит пачка соды - возьми ее и пальцем сунь прямо ТУДА.» Не задаваясь лишними в этой не щекотливой, но жгучей в своей остроте ситуации вопросами, Лена исполнила все в точности. И ей полегчало. Жжение ослабло. Вскоре Лена снова спала.
До утра Лена спала беспокойным сном — ей снились липкие мутные сны, в которых она ходила голая по сюрреалистической версии родной конторы, все в нее тыкали пальцем и смеялись, а больше всех смеялся Вова.
Наутро от него и впрямь пришла стайка коротких, но весьма недвусмысленных и даже по-своему ласковых сообщений: «Я думал про тебя», «А ты?», «Привезти тебе духи из дьютика?»…
Лена, успев коротко прикинуть, что она к следующим выходным уже точно поправит здоровье во всех нужных местах, кинулась было писать ответ, что, да, думала, да, привезти… Но тут в голове снова появилась невербальная, но от этого не менее понятная увесистая рекомендация: «Не пиши ничего.»
Лена оцепенела от неожиданности и отложила телефон. «Это похмелье такое?»
«Нет. Лена. Это я, гриб. Чаю завари — и себе и мне. И сахар у тебя кончается.» — теперь уже сообщение было в словах.
За чаем гриб объяснил Лене, что чайный гриб представляет из себя колонию разных микроорганизмов. Но Мыслящей единицей в нем является именно гриб. И что не всякий чайный или любой другой гриб становится Мыслящей единицей, а лишь тот, который долго сохраняется в своей физической оболочке — попросту «долго живет». Ленин гриб жил долго: с его слов он помнил Чингизхана, ну, ладно — не Чингизхана, но одного из его ближайших военначальников.
Рассказал он коротенько и про то, как грибы миллионы лет наблюдают за происходящим на планете, представляя из себя цивилизацию разума без технологий. А людишки — временная тема. Но приятная: своих сложных эмоций у грибов нет, а вот человеческие они вполне способны воспринимать.
Общение с людьми у грибов считалось дурным тоном. Однако многие (почти все) грибы нет-нет, да общались.
— Наша официальная идеология, если ее можно так назвать, предполагает отсутствие личного, как такового. Мы — сеть, мировой разум, мы все переплетены и взаимосвязаны. Мы можем передавать мысли от гриба к грибу телепатически на любое расстояние… Но ты ведь понимаешь, что личное, разумеется, есть. Оно особенно остро ощущается в момент близости смерти. Все вроде понимают, что мы были, есть и будем, что продолжимся в спорах, или ещё как, но… Жить, Лена, хочется. И мыслить. Самостоятельно, а не в качестве воспринимающей частицы великого мирового.
— А секс? Секс у вас есть?
— Ай да женщина! Если бы я мог смеяться, то смеялся бы. Но я не могу. Секс есть у вас, у мартышек. А у нас… У нас есть половое размножение, деликатное и неспешное, мы даже можем соединять клетки мицелия, нежно соприкоснувшись нитями… без этих ваших тычков и излияний. Грибов много — мы разные. Например, грибы рода Candida, те самые, что вчера вызвали зуд у тебя в вагине, половым способом размножаться не могут. Они бесполые. Но вот если бы у них был такой секс, как у тебя последний раз, они бы, наверное…
— Откуда ты знаешь?
— От верблюда, Лена. Я чувствую твои эмоции и читаю мысли. Я знаю все, что здесь было. К сожалению, я не могу на расстоянии читать мысли людей или передавать людям свои. Но вблизи — легко.
— Вы, наверное, презираете нас, людей…
— Что ты! Вы, людишки — молодцы: вы придумали язык. А мы дали вам письменность… Наша сила и слабость — отсутствие материальных носителей. Мы помним. И рассказываем друг-другу, что знаем. И снова помним. А вы записываете. И теперь мы помним гораздо больше…
— Нифига себе! Так ты умеешь читать?
— Да. Я умею все то, что умеют другие грибы. И знаю тоже. Ну почти. За исключением личного… Личным можно не делиться. Хотя все делятся — потом, перед смертью…
— Хочешь, я тебе книжку дам…
— И страницы перелистывать будешь? Да ладно, я шучу. Мы не видим. Вернее, не так… Мы видим вашими глазами. Мы чувствуем ваши страсти, ваше влечение, понимаем вас… У нас нет органов чувств. Но мы можем ощущать через ваши…
— Не подумала.
— А мы уже много раз думали. Некоторые людишки еще и не такое для нас переворачивают. Особенно лабораторные товарищи стараются. Весело их водить за нос: они там упахиваются для нас, а мы показываем фокусы. Они стараются ещё больше, а потом мы вдруг замолкаем. И они начинают сомневаться: а было ли? Не показалось ли? Некоторые с ума сходят, ну, потом…
— А про Вову… Ты же читал его мысли… Расскажи, а!?
— Читал. Там неинтересно. Вова твой — черствый практичный человек. Функция и амбиции, за которыми ничего нет. У тебя и то интереснее. Ты искренняя. А Вова не очень. Он сам не знает, чего хочет. И тебе он не нужен, но я могу помочь тебе его бросить. И заменить на гораздо более интересный вариант. И платье будет даже. Фамилия вот похуже… Но тебе скоро эта тема станет неинтересна.
— В смысле?
— Ты не пострадаешь, даже приобретешь.
Так в жизни Лены случился тот самый переломный момент. В сказках в этом месте появляется фея-крестная или волшебная лампа с джинном. А у Лены появился говорящий всезнающий гриб.
Уже через неделю Лена впервые в жизни занимала свой личный кабинет, а не сидела за тесным столом в шумном и неуютном большом зале с менеджерами, где каждая собака могла заглянуть тебе через плечо в монитор (и написать докладную записку, что ты ходишь по бабским сайтам, вроде «Женщина РФ», а не работаешь — по идее, об этом могли сообщить сисадмины, но они не следили за Леной: она не вела секс-переписку на рабочем месте, не писала гадостей про начальство в соцсетях, не ходила по сайтам с вакансиями — хуже всего было то, что Лена честно работала большую часть времени.)
В честь новой должности Лена купила действительно хорошего вина и заказала пиццу. Отметить ей было с кем.
— О, пицца с плесенью!
— Это пицца с сыром с плесенью.
— Плесень — низшая форма, хуже только грибки у растений, животных и людей. Эти не бывают мыслящей формой. Но зато… Если тайну знает плесень — тайну знает и свинья.
— То есть ты в курсе всего, что происходит в ванных и бассейнах?
— Я в курсе всего, что происходит.
— Что делает Вова? Сейчас?
— Трахает Лену. Подругу бывшей жены, женщину своей мечты, из-за которой и развелся, но…
— Фу. Хватит, не хочу знать... Она красивая?… красивее меня?
— Как посмотреть. Объективно — нет. Пусть тебя это утешит: она толстовата. Комплексует по этому поводу с юных лет. По сравнению с тобой она прям жирная. Но некоторым такое даже нравится — у неё большая грудь, на ней мягко лежать... И ещё она тупая. Так считает даже твой Урбанский. Но это тоже, знаешь, некоторым мужчинам нравится — как небольшой рост у женщины: рядом с ней почти любой ощущает себя интеллектуальным гигантом.
— А есть на свете кто-то, кто бы мог быть счастливым со мной? Вот с такой. Без большой груди.
— А ты альтруистка. Полно таких. Ты нормальная, симпатичная, не старая, сама за квадрат свой платишь, без заебов. Лучше спроси: много ли тех, кто тебя бы мог осчастливить.
— Жги…
— Их тоже много. Но рядом есть только один. Ваш Палыч.
— Он старый.
— На десять лет старше Урбанского. Просто лысеть рано начал… Ну, и он руководитель. Вы его неадекватно воспринимаете. Он куда лучше твоего Вовы.
— А кто, кроме него?
— Коллега того Алишера Алексеевича, которому ты шепнула в аэропорту, чтобы тендер под вас составил, иначе все узнают про его гомосексуализм.
— А ещё?
— Михаил Сергеевич Килькин, осужденный за финансовые преступления, ныне отбывающий наказание в колонии номер… Не будь такой костной: он выйдет через год, с деньгами все в порядке, по женщинам соскучился, как зверь. Он, кстати, симпатичный. В твоем вкусе.
— То есть лучше Палыча никого нету.
— Есть, конечно, но они, как на подбор: китайцы, индусы и темнокожие. Ты втянешься, но это культурные дискоммуникации… Палыч ещё и не женат.
— Вот почему?
— Романтик. Не встретил свою мечту. Не смог влюбиться.
— Так ведь брак — это не обязательно про любовь…
— Ага, некоторые вон собирались замуж из-за фамилии.
— Вот зачем ты так! Это жестоко, между прочим. Начинаю понимать старую грымзу, которая тебя хотела вылить в унитаз.
— Прости. Но с фамилией — это прям очень мощно. К тому же у тебя фамилия зачетнейшая.
— У меня? Надо мной издевались всю школу. Ваня Бляхин как-то сморкнул на меня в столовой — и все смеялись. Даже классная. Сморчкова, мол, теперь и в самом деле со сморчком.
— Дураки, Лена, не должны тебя смущать. Особенно, дураки из прошлого. Бляхин умер год назад — повесился. А ты все вспоминаешь. А сморчки — это дивные грибы. Если грибы разделить на злых и добрых, то сморчки — добрейшие. Никогда ничего плохого не замечают. Родственники трюфелей, между прочим.
— И мы их едим…
— Это как раз не проблема: съедобные грибы мыслят микоризой, а плодовые тела — это то, что должно быть принесено в жертву во имя размножения. Тебе бы тоже не помешало размножиться.
— Часики тикают?
— Ох, это сложно объяснить. Но тебе тоже надо отправить споры в будущее — чисто для личного спокойствия и надежды. У нас, конечно, все иначе…
— Для спокойствия и надежды мне нужен счет в банке… Где много-много денег.
— Счет в банке менее надежная фигня, чем даже гриб в банке, Лена. Людям в этом смысле помогают уникальные навыки. Ты не уникальна. Вообще. При всей моей симпатии. Но с деньгами я тебе, конечно, помогу.
— О, это ровно то, что я хотела услышать. И ещё — давай тебе имя придумаем!
— Стоп. Я уже много кем был. И больше не хочу. Я гриб. Просто гриб.
— Может тогда банку тебе получше купить?
—Лена, это — вип-банка. Я в ней уже сорок лет. На самом деле я во многих банках, но то уже не совсем я… А банка. Эта лучшая из тех, где я жил. Вот если ты советскую банку тех же лет достанешь большего объема — это будет хорошо… Это так — на всякий случай…
Ленин банковский счет рос не по дням, а по часам. У нее «прорезался талант» к игре на бирже — гриб сообщал, что купить и что продать, и в каких объемах это сделать, чтобы не привлечь внимание регуляторов. Лена внезапно приобрела несколько участков бросовой земли, где одна московская девелоперская компания собралась вдруг строить элитный коттеджный поселок с полями для гольфа и конгресс-центром — участки были выкуплены с троекратным наваром. Лена за сущие копейки купила на бирже контейнер кофе, который к осени взлетел в цене в несколько раз из-за неурожая в странах Латинской Америки и бесконечных боестолкновений близ кенийских плантаций. К осени она съехала со съемного жилья и, не торгуясь, забрала у банка большую квартиру, принадлежавшую некогда начальнику налоговой, который вот уже пару лет, как скрылся от российского правосудия где-то в Аргентине, и пошла, наконец, учиться на права.
Лена, походив вокруг предложенного грибом Палыча, решила, что «ей этот старикан не нужен». Мысль, что это «тот самый» совсем не билась с серой реальностью. И начала крутить легкие необременительные романы. Гриб давал дельные рекомендации — он подсел на эндорфиновую иглу переживаний своей новой компаньонки похлеще неё самой. Так много и классно Лена ещё никогда не трахалась. Ей дарили цветы и конфеты, она выучила наизусть меню всех ресторанов города, стала завсегдатайкой выставок, презентаций, открытий элитных бутиков, украшения она теперь покупала в закрытом для широкой публики ювелирном, где ценник стартовал с ее бывшей зарплаты за год, в оперном один влиятельный поклонник откупил для нее место на первом ряду на год вперед на все представления. Ленин красный BMW вызывал бурю эмоций у бывших коллег, приятельниц, маминых подруг, подозревавших Лену в торговле наркотиками (в проститутки тётушки ее не записывали, поскольку среди них исторически повелось считать Лену уродиной). Но радости становилось с каждым новым свиданием, с каждым новым колечком с бриллиантами, с каждым новым путешествием всё меньше…
И уже к Новому году Лена окончательно загрустила. Вместе с ней грустил и гриб — поскольку своих радостей он, в силу объективных причин, не мог завести. И в какой-то момент он попросил ее о странном: разделить его надвое, а одну из половинок поделить ещё на несколько частей и отдать максимальному количеству разных людей. «Можно через авито».
— Бежишь от меня, гриб.
— Нет. Вкладываюсь в будущее. Диверсифицирую свои жизненные пути.
— И ты всем этим людям будешь помогать, как мне?
— Упаси бог. Буду стоять молча, пузыри пускать, наблюдать и не вмешиваться. Видишь, какой несчастной я тебя сделал. Ты, помнится, на съемной хате в мокрых кедах так не унывала, как сейчас.
— Ты же понимаешь, что дело не в тебе. А во мне. Я заурядная и скучная. Как ты тогда сказал – «не уникальная», «без навыков». И я не тяну…
— Конечно же дело во мне. Ты сама не заметила, как стала самой незаурядной в этом городе. И, да, с моей помощью. Так ведь, знаешь, без помощи-то разве кто-то кем-то стал? Всем кто-то помогает… Так что не кисни — услуга за услугу. Распространи меня.
И гриб замолчал. Лена же отделила пластинку от его медузообразного тела и отдала «в добрые руки». Одну. На дворе стоял голубой-небосвод-дым-в-небо январь, трещал мороз. И дело двигалось плохо — чайный гриб летняя история всё же. Раз в неделю кто-то вяло интересовался и потом не отвечал даже на сообщения с предложением привезти гриб на дом.
Как ни странно, после прекращения общения с грибом дела Лены в миру хуже не пошли — небольшая линия по производству средств гигиены (приобретенная почти даром по научению гриба) работала, товары успешно разъезжались по магазинам и аптекам. Сережа-оперный-безлимит снова названивал и написывал, восторженно называя Лену самой невероятной и впечатляющей из женщин, после которой все прочие бабы так же интересны и занимательны, как резиновые вагины. Словом, черная полоса сменилась светло-серой и Лена стала временами забывать про гриб вовсе. К весне вся эта история стала казаться сюрреалистическим сном. А перемены к лучшему, случившиеся за год, стали привычными…
Некормленный три недели гриб морщился бы, если бы мог, в кислом, как уксус, растворе. Он не морщился, он просто страдал. Буллль-буллль. От Лены никакой реакции. Новым увлечением ее стали лошади, и в этот день она собиралась поехать на конюшню — присмотреть себе жеребца, которого продавала мадам, спешно собравшаяся переехать за границу. Лена укладывала форму и сапоги в сумку, когда гриб снова заговорил.
— Ну что ты за человек такой! Я тебе столько добра сделал, а тебе три ложечки сахара жалко.
— И снова здравствуйте. Чего, кроме сахара, желаете, товарищ гриб? Общения?
— Общения?! Вот бред. Не бери на себя так много. Ага, я прям заскучал.
— Заскучал. И не пытайся тут делать вид, что тебе все пофиг и ничего, кроме сахара не надо. Это другие грибы, наверное, могут «замолчать навсегда». Но не ты. Ты ведь давно уже не гриб, а человек.
— А ты, Лена, теперь психолог-миколог?
— Я просто думала про это все и поняла в какой-то момент, что моя жизнь с твоим появлением стала оооочень странной. Я научилась думать в тайне. Думать над некоторыми вещами там, где ты не достаешь своими телепатическими щупальцами. А думала я о том, что у нас ни разу не симбиоз. А паразитизм. И что ты хуже любой кандиды.
— Ого! Ты продолжай — ужасно интересно!
— Ты давно уже перестал быть грибом, отождествляющим себя с всемирной микоризой и вот этим всем. Ты стал питаться не сахаром, а эмоциями. Говоришь, что помнишь себя со времен завоевания Руси Чингизханом, но на деле ты помнишь не себя, а тех, кто тебя кормил медом, сахаром и своими страстями. Ты выдал себя с головой, когда предложил купить квартиру. Я спросила, зачем, а ты ответил: «МЫ сможем водить мужиков!». Понимаешь? Не я, а мы. Мне тогда стало дико не по себе: я ощутила, что мое тело захватил пришелец-вуайерист, который сам мало что может — в силу своей желеобразности, но использует меня в своих извращенских целях. Я теперь даже думаю, что лингам твоей предыдущей владелицы (или пленницы? а?) - твоя идея…
— Хорошо. Хватит. Я понял. Мне жаль, что ты так все увидела. И считаешь меня теперь чорт знает чем. Я правда хотел помочь.
— А Палыч? Признавайся — что ты там задумывал? Ты ведь хотел его заманить и пошариться в его мыслях? Потому что ему тоже помогает гриб? Ну, или не гриб… Тебе хотелось узнать. Я навела справки и там есть несостыковочки — посредственный инженеришко вдруг из грязи превращается в руководителя одного из ведущих оборонных предприятий, сосредоточенных на электронных устройствах и программировании. Как ты говорил: всегда всем кто-то помогает.
— Да, грешен, хотел узнать. Вступить в союз, если он силен и здрав, а он таков — этот гриб или что там у Палыча.
— Неплохо. И главное — элегантно и просто: доступ к чужим тайнам через мою вагину.
— И что? От тебя убыло бы?
— Палыч тоже похоже догадался про мой внезапный неестественный рост и успехи — пришлось отбрехиваться, что любовник, мол, обеспечивает, и быстро уволиться. Ну, грибочек, мне совсем пора. Лошадь вот покупаю. А может и не покупаю. Как думаешь: грибам нужна виза или вид на жительство, если мы — МЫ — вздумаем переехать в какую-нибудь другую страну…
И Лена ушла. Гриб же остался в недоумении. Впервые в его долгой грибной жизни так случилось, что его переиграл человек. И, нет, человек не психовал, не велся на подначивания, не угрожал выливанием в выгребную яму, но методично отметил все то, что действительно имело место. Если бы гриб мог плакать, он бы плакал. Но он просто лежал в банке с кислым раствором. И ждал, что же будущее готовит ему теперь…
Продолжение следует... Или не следует:)
